Опять ты| Том Каулитц

Эмма

Прошло шесть месяцев с тех пор, как я вернулась из лагеря. Полгода. Казалось, что это вечность. А иногда — всего один глубокий вдох. Всё зависело от настроения, от погоды, от того, насколько заняты были мои мысли. Иногда я почти забывала его лицо. А иногда — казалось, что оно передо мной чётче, чем собственное отражение в зеркале.

Жизнь шла. Я училась. Заканчивала девятый класс. Все вокруг говорили о предстоящих экзаменах, выбирали колледжи, планировали поступления. Я тоже. Только как-то вяло. Без энтузиазма. Будто всё происходящее было фоном, а главное происходило внутри меня — где-то на другом уровне реальности.

Я изменилась. Мама это замечала. Подруги тоже. Они перестали спрашивать про лагерь. Видимо, поняли, что я не хочу говорить. Или боялись наткнуться на что-то болезненное. Но я была благодарна за молчание. Иногда молчание — лучшая поддержка.

По утрам я вставала раньше, чем обычно. Заметила, что, когда день начинается с тишины, мне легче дышать. Я варила себе какао, садилась у окна и просто смотрела на улицу. Люди спешили, машины проезжали, где-то вдалеке лаяла собака. Мир жил, не зная, что внутри меня происходят бури.

Я начала больше читать. Особенно дневники. Мне хотелось понять, как другие люди справлялись со своими эмоциями. Я записывала в блокнот цитаты, мысли, рисовала мелкие узоры на полях. Это стало моим ритуалом.

Иногда я гуляла одна. Просто шла по улицам без цели. Заходила в старые дворики, наблюдала за прохожими, слушала музыку. В наушниках чаще играли медленные, атмосферные композиции. Мне не хотелось шума.

Иногда я представляла, что встречу его снова. Не специально — просто случайно. На автобусной остановке. В книжном магазине. Где угодно. И каждый раз я пыталась представить, что бы сказала. Пройдёт мимо? Улыбнётся? Скажет что-то язвительное, как раньше? Или просто посмотрит и уйдёт?

Но всё это оставалось фантазиями. Реальность была другой. Том исчез. И, возможно, навсегда. В этом было что-то болезненно-справедливое.

Весной я начала посещать подготовительные курсы по литературе. Учитель, мужчина лет сорока, был строгим, но вдохновляющим. Он часто говорил: «Честность важнее красоты. Пишите, как чувствуете». И я пыталась. Писала о боли. О себе. О лете. Конечно, не называя имён. Но в каждом рассказе он жил. Хоть и между строк.

Однажды я принесла своё сочинение — о девочке, которая боялась зеркал, потому что в них видела не отражение, а тень того, кто однажды ушёл. Учитель долго смотрел на текст, а потом сказал:

— Ты взрослая. И у тебя есть голос. Не теряй его.

Это было, пожалуй, самое важное, что я услышала за весь учебный год.

В школе всё шло своим чередом. Я не теряла друзей, но и не сближалась. Держалась немного в стороне. Мои одноклассники уже привыкли. Иногда шутили, что я «философша». Иногда — что «вечно в себе». Я не обижалась. Это было проще, чем объяснять, почему мне тяжело.

Мама иногда пыталась завести разговоры о будущем. Куда хочу поступать, кем быть. Я отвечала уклончиво. Сама не знала. В голове было одно — просто пройти через это время, не сломаться.

Я писала стихи. Никому не показывала. Хранила их в чёрной тетради под подушкой. Иногда они были злые. Иногда — грустные. Но всегда — честные.

Весна принесла больше света. Больше воздуха. Я начала чаще выходить из дома, гулять с Ксюшей — единственной подругой, которая никогда не задавала лишних вопросов. Мы ходили по парку, ели мороженое, обсуждали книги. С ней мне было спокойно. Без ожиданий.

Однажды, в апреле, мы с ней зашли в антикварную лавку. Я увидела старую серебряную цепочку с кулоном в виде капли. Он напомнил мне то озеро. Я купила его. Просто так. Спрятала под одеждой. Это было как оберег. Или память. Или, может быть, признание: то лето изменило меня.

Мама, заметив украшение, спросила:

— Тебе кто-то подарил?

Я покачала головой:

— Себе. Просто захотела.

Она кивнула. Не спрашивала больше.

Иногда я просматривала соцсети. Нет, я не искала его специально. Но всё равно — подсознательно — ждала, что всплывёт знакомое имя, фото, намёк. Ничего. Пусто.

Я начала понимать, что его отсутствие — это тоже ответ. Иногда, чтобы уйти, не нужно прощаться. Достаточно просто исчезнуть. А иногда — это лучше, чем остаться и ранить ещё глубже.

На каникулах я поехала к бабушке в деревню. Там было тихо. Птицы, лес, речка. Я много гуляла одна. Разговаривала с природой. Иногда вслух. Иногда — в мыслях. Сидела у воды и представляла, что могу отпустить. Что могу простить. Что могу забыть.

На третий день я нашла камень, гладкий, с чёткой полоской посередине. Он напомнил мне то, как всё делится: до и после. Я забрала его с собой. Спрятала в рюкзак.

По вечерам бабушка рассказывала истории из своей юности. Как влюблялась, как ошибалась, как плакала по ночам. И вдруг мне стало легче. Потому что я поняла — боль бывает у всех. Просто кто-то учится прятать её глубже.

В конце весны я вернулась домой другой. Той же — внешне. Но внутри — спокойнее. Не сильнее, нет. Просто — устойчивее.

Я снова взялась за учёбу. Начала планировать поступление. Составила список колледжей. Написала цели. Мелкие. Реалистичные. Без мечтательных «когда-нибудь». Только «завтра», «через неделю», «летом».

И хотя внутри ещё были шрамы — я уже не боялась их. Потому что они были частью пути. Моего.

Том

Прошло шесть месяцев с того момента, как я покинул тот лагерь. Полгода, а будто вся жизнь пролетела между мной тогдашним и мной сегодняшним. Я всё ещё помню тот день, когда мы вернулись домой. Как будто вчера. Помню, как в первый же вечер я лежал на кровати, уставившись в потолок, и не мог понять, почему внутри так пусто. Тогда я ещё не осознавал, что именно пустота и стала моим постоянным спутником.

За эти полгода я изменился. Не внешне — хотя да, волосы стали чуть длиннее, я подстриг дреды, сменил пару худи. Я изменился внутри. Поначалу я этого не замечал, но с каждым днём становилось очевиднее: я больше не могу относиться к людям так, как раньше. Я не могу смеяться, когда кто-то падает. Не могу издеваться — не то что над Эммой, вообще ни над кем. Вся моя «псевдосмелость» куда-то делась.

Я стал тише. Замкнутей. Реже смеялся, почти не участвовал в тусовках. Даже Билл начал замечать.

— Ты сам не свой, — говорил он мне не раз. — Что с тобой, Том? Ты же раньше был весёлым.

Весёлым? Может быть. Или просто шумным. Или дураком. Теперь я не был уверен.

Школа началась быстро. Мы вернулись с каникул — я с надеждой забыть всё, что было. Начать с чистого листа. Но так не бывает. Прошлое не стирается по нажатию кнопки. Оно живёт внутри, особенно когда оно связано не просто с неприятными моментами, а с болью, которую ты сам причинил другому.

Я вспоминал Эмму. Не каждый день, но часто. Не как кого-то, кто мне нравился. Нет. Я вспоминал её лицо, когда я в очередной раз подшучивал. Её взгляд, в котором было то, что я тогда не мог прочитать — усталость, страх, гнев. Сейчас я понимал: это было всё вместе. И ещё — разочарование. Она смотрела на меня, как на человека, которого невозможно простить.

Это жгло.

Я пытался сосредоточиться на группе. Мы с ребятами репетировали, я писал музыку, тексты. Некоторые выходили мрачными, глубокими. Не такими, как раньше. Мне самому было немного странно от этого — будто бы гитара стала способом говорить то, чего я не мог выговорить словами.

Иногда я садился в своей комнате и просто смотрел в окно. Или лежал, глядя в потолок. Думал. Перебирал в голове все слова, которые хотел бы сказать Эмме, будь у меня такая возможность. Хотел бы извиниться? Хотел бы. Но знал ли я, как это сделать? Нет. Я всё ещё не умел признавать вину вслух.

Однажды в школе я увидел девочку, чем-то похожую на Эмму. Те же тёмные волосы, тот же серьёзный взгляд. Сердце ёкнуло, но, конечно, это была не она. С тех пор я стал чаще присматриваться к лицам вокруг. Будто искал кого-то. Может, искал саму возможность что-то исправить. Или хотя бы понять, стал ли я другим.

Учителя хвалили меня — я стал внимательнее, спокойнее. Мама была довольна, говорила, что я «взрослею». Если бы она знала, почему. Я не хотел взрослеть из боли. Но, похоже, по-другому не получалось.

Иногда Билл пытался вернуть меня к жизни.

— Пойдём на вечеринку, — говорил он. — Там будет весело, музыка, девчонки.

— Не хочу.

— Том, ну ты что. Это же ты. Серьёзно, ты влюбился, что ли?

Я усмехался.

— Нет, Билл. Я... просто думаю.

Он смотрел на меня подозрительно. Но не лез. Он вообще всегда умел чувствовать, когда не стоит давить. И за это я был ему благодарен.

Папа однажды заметил:

— Ты стал писать другие песни. Более взрослые. Ты о чём-то грустишь?

— Нет, — солгал я. — Просто вдохновение пришло.

На самом деле вдохновение приходило из чувства вины. Из боли, которую я сам создал. Каждое слово, каждая строчка — это был мой способ кричать без звука.

Я знал, что уже ничего не изменю. В том смысле, что время не повернёшь назад. Но внутри росла надежда. Что когда-нибудь, через годы, я смогу встретить её. Сказать: «Прости». Не для себя — для неё. Чтобы она могла идти дальше, не вспоминая меня, как своего мучителя.

Но пока этого не случилось.

Прошло полгода, и я понял главное — я больше не тот Том, что был в лагере. Я мог остаться таким — грубым, жестоким, самоуверенным. Но я выбрал стать другим. Медленно. Через боль. Через осознание. Через тишину.

Это не было геройством. Это было просто... взрослением. Не тем, о котором говорят в кино, где герой резко меняется. А настоящим. Сомневающимся. Трудным. Одиноким.

Я всё ещё был подростком. Всё ещё совершал ошибки. Но теперь я хотя бы видел их. А значит, был шанс не повторить.