Опять ты| Том Каулитц

Эмма

Мне двадцать. Прошло пять лет с тех пор, как я вернулась из того самого лагеря. Пять лет — срок немалый, особенно когда ты растёшь, взрослеешь, учишься быть собой. За это время я успела закончить школу, поступить в университет, сменить три группы друзей и два раза переехать. Город остался тем же, но я — уже нет.

Иногда я пытаюсь вспомнить, какой была в пятнадцать. Мелкие детали — голос подруг, любимые плейлисты, запах лета, — всплывают, но всё это как будто чужое. Будто я смотрю на ту девочку через толстое стекло. Я вижу её, но не чувствую. И слава Богу.

Я удалила все фотографии, связанные с лагерем, ещё в девятнадцать. Просто села однажды вечером, пролистала альбом — и стерла всё. Не потому, что было больно. А потому, что больше не имело значения. Как плохой сон, который сначала пугает, а потом забывается до следующей ночи. Но я не спала уже давно спокойно, и кошмары сменились планами, дедлайнами, лекциями и кофе по утрам.

Про Тома я не вспоминала. Не нарочно — просто... не вспоминала. Как исчезла та часть меня, что реагировала на его насмешки, злилась, терпела. Её больше не было. Осталась взрослая Эмма, которая знала себе цену, ставила границы и не позволяла никому вытирать об себя ноги.

Однажды подруга на первом курсе начала рассказывать, как в лагере её доставал один мальчик, и как он ей потом признался в симпатии. Я смеялась вместе с ней, комментировала, шутила, но внутри ничего не шевелилось. Моё прошлое осталось где-то далеко. Очень далеко. И это было моим личным достижением.

У меня была обычная жизнь. Учёба, подработка в кофейне, тусовки с одногруппниками, поездки на электричках за город. Я носила свои наушники повсюду, слушала инди-рок и любила вечерний воздух. Меня звали Эм. Так называли почти все, кроме мамы.

Мама тоже изменилась. Она перестала беспокоиться за меня, как раньше. Видимо, почувствовала, что я справляюсь. В её глазах я давно была взрослой. Она гордилась тем, какой я стала — независимой, тихой, но сильной.

Иногда по вечерам я пересматривала старые фильмы, перечитывала любимые книги. Блокнотов у меня теперь было штук шесть — один для стихов, один для мыслей, один просто для слов без смысла. В одном из них, где-то между страницами, лежал рисунок — озеро, деревья, силуэт. Я нашла его случайно и не сразу поняла, откуда он. А потом вспомнила.

Я засмеялась. Не нервно, а спокойно. Как будто смотрела на сцену из фильма, который когда-то произвёл впечатление, а теперь кажется наивным. Этот рисунок я не выбросила, но и не возвращала на видное место. Просто переложила в конец блокнота.

Если меня спросить, кто такой Том Каулитц, я, вероятно, сказала бы: «Не знаю». Или: «Похоже, был такой знакомый когда-то». Даже имя звучит глухо. Не оставляет следа. Только отдалённый шорох в памяти.

Сны с его участием закончились давно. Последний был, кажется, в конце одиннадцатого класса. Я проснулась тогда с ощущением, что он хотел что-то сказать, но не успел. Но это ощущение растаяло к утру, как и сам сон. С тех пор — тишина.

В университете я училась на филолога. Мне нравились слова, структура, ритм. Иногда я писала рассказы — короткие, немного грустные, но живые. Один из них попал в литературный журнал. Преподаватель похвалил. Я кивнула и улыбнулась. А внутри подумала: «Смогла». Потому что я знала, откуда родился мой стиль. Из борьбы. Из прошлого. Из боли, которую я переработала в текст.

Иногда я смотрела на одногруппников и думала: вот они, обычные, без шрамов. А потом ловила себя на мысли, что, возможно, у всех они есть — просто кто-то умеет прятать лучше. Я не прятала. Я просто забыла. Настолько, что даже если бы встретила его, вряд ли бы узнала.

Подруга Лина часто звала меня в бары. Я не была тусовщицей, но иногда соглашалась. Не ради танцев. Ради людей, света, движения. Чтобы не застревать в себе. В один из таких вечеров она спросила:

— У тебя был когда-нибудь кто-то, кто реально повлиял на тебя?

Я пожала плечами:

— Кто именно? Учителя?

— Нет, ну... человек. Какой-то парень, может. Или друг. Кто заставил тебя стать другой.

Я задумалась. Ответ не пришёл сразу. А потом я сказала:

— Нет. Всё, что со мной происходило, — результат моих решений.

Лина кивнула, и разговор ушёл в сторону. А я почувствовала облегчение. Потому что я действительно так думала. Он больше не имел власти надо мной. Он — это просто образ из прошлого, который я раз и навсегда вытеснила. Как дурной фильм, который посмотрела один раз и больше не включала.

Я жила. Планировала будущее, читала статьи о стажировках за границей, готовилась к летней практике. Была занята. Увлечена. Сфокусирована. Иногда — уставшая. Но больше не ранимая. Я научилась говорить «нет», научилась защищать себя. И если кто-то вдруг пытался говорить со мной так, как он когда-то — я отрезала разговор на корню.

Я не искала любви. Мне хватало внутреннего комфорта. Были увлечения, были симпатии, но всё это — легко, непринуждённо. Без драм, без зависимостей. В двадцать лет я чувствовала себя наконец свободной.

Я думала, что так будет всегда. Что прошлое останется в прошлом. Что ничто и никто оттуда не вернётся. Я ошибалась.

Но об этом — позже.