Глава 24.
Вокруг до истошности пахнет медикаментами. Отвратительный запах нашатыря неприятно лезет в нос, заставляя морщиться во сне, вздрагивать и вертеть головой. Сквозь чуткий сон чувствуешь, что ещё чуть-чуть — сдохнешь от боли. На какую-то дикую, отделённую от реальности, секунду кажется, что Дженнер всё же сдержала одно из своих обещаний — убила тебя, словно дворовую собаку, страдающую от бешенства. Причем, судя по тем электрическим разрядам, расползающимся по телу бесконечными импульсами, способ женщина выбрала не самый гуманный.
«Усыпили бы меня уже», — отрешенно думаешь прежде, чем распахнуть веки и посмотреть вокруг. Чуть щуришься, ведь свет — хоть и неяркий — всё равно остаётся светом, к нему необходимо привыкнуть. Тебе даже кажется, что боль усилилась с таким коротким движением одной из частей тела.
Тебя пронзает иглами. Кто-то каленым железом выжигает странноватые узоры на ребрах. Это клеймо застывает на твоем теле непрерывным дискомфортом. Хочется очиститься, отмыться, позволить себе вздохнуть спокойно.
Осознаёшь, что проснулась в больнице, когда смутно припоминаешь события минувшей ночи, пройдясь в памяти по результатам собственной глупости — или же самого удачного шага в жизни? Ты не знаешь, что это. Возможно, тебе удалось выпустить себя из клетки, но стоило ли оно того? Стоило ли так стараться ради детского дома, в который, если все прошло так, как ты планировала изначально, тебя распределят? Отцу ведь ты не нужна, а больше родственников, желающих приютить бедную сиротку под крылом, на горизонте нет.
— Т/И, ты уже проснулась? — откуда-то слева раздается голос. Так отдаленно знакомый, что ты, даже наплевав на боль, оборачиваешься на звук, шире распахивая веки и игнорируя дикую резь в глазах. Твоему удивлению нет предела, ему величиной — целая бесконечность. От края до края этот мир полностью заполнен твоими недоумением и озадаченностью, когда ты осознаешь, кто перед тобой.
— Ты?! — только и можешь проронить, когда сердце в груди сильнее колотиться начинает, а воздух в глотке застревает маленькой рыбной костью, сдирая стенки до утробных хрипов и неконтролируемых приступов кашля. Ты судорожно осматриваешь палату, пытаясь найти выход. Нет, ты не можешь сказать, что тебе до чертиков страшно, но к такой встрече ты явно не была готова.
Дергаешься. И с силой вытаскиваешь иглу из своей вены. Но встать не можешь, потому что где-то в грудной клетке дикий дискомфорт, что-то сильно мешает тебе подняться, даже присесть. И ты мечешься, насколько тебе позволяет подобное положение, вертя головой в разные стороны. Твои засаленные за несколько долгих дней волосы разметались по подушке, и ты чувствуешь этот запах несвежести, комьями забивающийся в нос.
— Т/И, что ты делаешь? — твой давно потерянный отец подходит к тебе ближе, хватая за руку, которую ты освободила от капельницы. Но ты истошно кричишь «не трогай меня!», выдергивая конечность из захвата, — успокойся, слышишь?! — но ты не слышишь, продолжая вести себя странно, будто загнанный зверек, пытающийся выбраться из запертой клетки. Он мечется, мечется, мечется, но выход найти не может — его просто не существует, пока на клетке весит замок. А вдохнуть бы свежего воздуха за пределами крепких металлических прутьев.
В палату кто-то заглядывает, интересуясь, всё ли у вас в порядке.
— Пять миллиграммов Амазила внутривенно, — ты слышишь знакомое название, и ещё сильнее брыкаешься, а твой отец обхватывает ладонями твое лицо, пытаясь заставить посмотреть ему в глаза. Ловит, ловит твой взгляд, но ты всё равно продолжаешь исследовать пространство, стараясь хоть за что-нибудь зацепиться.
Твое состояние сравнимо с тем, что испытывают люди прежде, чем потерять сознание. Ты вроде понимаешь, что тебе необходимо уцепиться за реальность, взять эмоции под контроль, но никак не выходит следовать этому плану.
Тебе ставят укол внутривенно, и постепенно спокойствие окутывает тебя теплым одеялом. Ты погружаешься в знакомое тепло. Но странно — не чувствуешь никакой отрешенности, в голове не пусто, ты свободно мыслишь, ничто не препятствует твоему восприятию.
— Что ты мне вколол? — довольно грубо интересуешься, хотя злости нет никакой. Ты свободна от негатива.
— Это просто успокоительное, — мужчина всё ещё не может поверить, что перед ним ты. А вот тебе бы его убрать с глаз долой, чтобы морально подготовиться к разговору. Он предстоит нелегкий — ты прекрасно понимаешь. Но, кажется, отложить не получится, ведь ты не в компьютерной игре — нельзя просто нажать на кнопку и сохраниться, чтобы потом продолжить.
— Как ты меня нашел? — задаешь вопрос, интересующий с того момента, как увидела этого человека. Многие бы осудили тебя, наверное, за то, что так агрессивно реагируешь на присутствие родителя. Но ты просто не можешь иначе. Тебе страшно, ты не понимаешь, что происходит, не знаешь, как жить дальше, и даже не уверена, вышло ли у тебя избавить собственную измученную жизнь от присутствия ненавистной матери.
— Я директор этой больницы, Т/И, — мужчина вздыхает и обессиленно опускается на стул, бесхозно покоящийся возле стены, недалеко от тебя, — расскажешь? — он не называет вещи своими именами, не говорит напрямую, но вы оба понимаете, что он им имеет в виду.
— Ты хочешь знать? — ты усмехаешься. И это театр одного актера, потому что особых всплесков эмоций на самом деле не происходит, но ты все равно стараешься передать через наигранные жесты то, что испытываешь по отношению к этому человеку, — хочешь знать, что со мной было, когда ты бросил меня с сумасшедшей мамашей? — специально акцентируешь внимание на эмоциональной нестабильности Дженнер, и том факте, что мужчина когда-то тебя оставил.
— Т/И, послушай, — мужчина понимает, на что ты намекаешь, поэтому старается сразу по максимуму прояснить ситуацию, — я, правда пытался тебя найти и…
— Ты, правда, пытался?! — а вот теперь злость вспыхивает как-то неожиданно ярко, мгновенно сводя на «нет» пять миллиграммов успокоительного препарата в твоей крови, — как же хорошо ты пытался, папочка! — шипишь ты, хлопая левой ладонью по постели — в правой вновь игла от капельницы с витаминами, — насколько старательно ты пытался меня найти, а? — смеёшься безудержно. Твой смех словно не тебе принадлежит, ты будто злодей из какого-то фильма.