Глава 16.
Ты заходишь в кабинет вслед за Чонгуком, слегка удивившись его поведению. Нет, в глубине души что-то давным-давно уже опасливо щелкало, предупреждая, что всё катится к чертям собачьим, но в последнее время слишком уж ярко промелькнула падающая звезда надежды на то, что всё ещё можно исправить, изменить, переиграть, хотя кто-то тихий и незаметный под самой коркой сознания твердит, что всё кончено: клетка плотно захлопнулась, и твой единственный лучик погас тогда, когда ваши с Чонгуком губы не встретились, когда Дженнер на несколько дней отменила твои встречи с её клиентами, оставив пару ночей для получения истинного наслаждения от побоев и моральных ран, кажется, слишком давно гниющих, чтобы так опрометчиво взять — и начать мечтать об их внезапном чудесном заживлении. Скорее, ты просто сдохнешь от отравления. И будешь мучиться медленно, по капле отпуская жизнь в страданиях от синей боли, затопившей сознание.
Замираешь на пороге, когда несколько человек, сгрудившихся в центре класса, оборачиваются, косо поглядывая в твою сторону. Это дико режет по мироощущению, потому что сейчас, будто на физическом уровне ощущаешь чертово «шлюха», большими буквами у себя на лбу. Честно говоря, ты ненавидишь, когда за тобой наблюдают. А если постараться быть ещё откровеннее, то придётся признать — ты ненавидишь саму жизнь за факт наличия оной у тебя. Ты часто задаёшься вопросом, зачем ты появилась на свет? Ведь точно не для того, чтобы проходить через этот девятый круг ада, да? Хотя всё указывает на прямо противоположный ответ, и это поглубже лезвия врезается в запястья, оставляя после себя тонкие глубокие порезы. Что такого надо было сотворить в прошлой жизни, чтобы так мучиться в этой?
Одна из одноклассниц — кажется, Чонгук в прошлый раз назвал её Арым — проходит мимо тебя, покидая пределы класса, хотя уже через минуту должен заиграть звонок на урок, и больно задевает плечом, так, что ты даже пошатываешься на месте, немного заторможенно глядя на с громким хлопком закрывшуюся дверь. И с какой-то скрытой мольбой смотришь в сторону Чонгука, но тот в ответ даже не удосуживается одарить тебя своим вниманием, гордо прошествовав к своему месту и усевшись за парту. Парень демонстративно утыкается в свой мобильный, видимо, что-то рассматривая в интернете.
И теперь всё действительно нашло своё логическое завершение, подводя черту и превращаясь в это жуткую точку невозврата, которая клеймом меж вами на полотне времени застывает, в розоватом тумане растворяясь на минувшем рассвете. Просто шагаешь в сторону своей парты, тупо уставившись под ноги, а спиной всё ещё чувствуешь чужие противные, скользкие взгляды. Иногда они бывают гораздо гаже чужих рук на нагом теле.
Чонгук за целый день так и не подходит к тебе, хотя ты ждёшь, что он всё-таки заговорит. И злость на Дженнер смешивается с печалью от своего рода потери, оборачиваясь потопом ненависти, которая, к сожалению, ничего исправить не сможет.
С одной стороны, тебе очень хочется поговорить с Чонгуком, объяснить всё, рассказать, но с другой — ты понимаешь, что всё бесполезно, сейчас уже перезаключить контракт с заезженной фатальностью не выйдет, потому что как никогда раньше - поздно. Да, такого разочарования не было с тех самых пор, как тебя откачали в больнице при попытке самоубийства.
Даже думать тебе не хочется о той ночи, ведь «живые позавидуют мертвым» стало твоей персональной мантрой, до луны и обратно, когда Дженнер самозабвенно мстила за попытку «избавить её от стабильного дохода», и эта месть не снилась самому кровожадному убийце нашей вселенной.
Звонок с последнего урока — действительно крайний рубеж, от которого бы назад, в самое детство, в то время, когда было пять, и мама с папой завтракали за одним столом, мирно беседуя о своих взрослых делах и заботах, изредка обращая внимание на полусонного-полусчастливого ребёнка - тебя.
И ты просто идёшь по улице, тонущая в своих мыслях, наполненных грязью неожиданно появившихся надписей «шлюха», «проститутка», «бесполезное чмо» и «давалка» на твоей парте и пары фотографий, подброшенных в тетрадь по пресловутой математике, и ты сложила свои конечные «два плюс два», получив, почему-то «пять». Кажется, это пятимиллионная причина нежелания жить.
А теперь ты снова к девятому кругу приближаешь, в прозрачной густоте дня утопая, словно в вязком бескрайнем болоте, когда-то бывшим солёным темным океаном. Но в окне торгового центра замечаешь когда-то давным-давно знакомый силуэт. И, поймав его взглядом, в неверии замираешь, отшатываясь на пару шагов и роняя в бесконечность слезу воспоминаний. Сейчас бы неплохо было поймать заклятие забвения, чтобы не помнить этого лица и не слушать у себя в голове легкой нескладной колыбельной на мотив какой-то старой-старой песни, не чувствовать чужих ласковых прикосновений и тихого мелодичного голоса кого-то очень близкого, но исчезнувшего в один короткий безумный миг, обрекая тебя на вечные страдания.
И что должно быть в голове у родителя, который бросает своего ребенка на попечение сумасшедшей матери, а теперь так мило улыбается кому-то – кажется, сыну, – ты не можешь разобрать лица. Но ответа ни на один вопрос в твоей голове нет, и ничего даже в мыслях не рождается, пока статуей замираешь посреди многолюдного тротуара. И как-то цифры вечных истязаний толпы сходятся в одно сплошное «за что?», оставив где-то по ту сторону баррикад тяжёлый мешок дум о том, что все знают твои тайны и скелеты из шкафа неотступно следуют за тобой по пятам каждый день, оставляя в покое лишь ночами, под воздействием психотропных.
И в какой-то момент со стороны кажется, что ничто уже никогда не выведет тебя из, своего рода, транса, но, столкнувшись с мужчиной в окне глазами, ты резко отворачиваешься, не желая, чтобы он тебя узнал. Хотя, как такое вообще возможно? Он ведь не видел тебя столько лет, да и не интересовался тобой ни разу после своего ухода.
В душе что-то лопается, окончательно разрывая все надежды на счастье в клочья, и ты понимаешь, что спасти тебя сможешь лишь ты сама. В этом мире больше нет человека, который смог бы тебе помочь выпутаться из всего этого нитевидного дерьма, настолько плотно обмотавшего тебя – непонятно, кто ты.
Спешишь сбежать к тюрьме, что домом зовется, ведь только его стенам позволено видеть твои настоящие эмоции – иначе всё падет красивым пеплом на кладбищенскую землю, усеянную ростками могильных плит с именами тех, кто однажды отвернулся и предал.
Но сейчас куда важнее продумать все возможные ходы собственного спасения, нежели вновь поддаться глупой истерике, а ночью вновь лечь под одного из тупых мужиков, присланных в твою комнату Дженнер.