Глава 10.
Очередной день встречает тебя противным писком будильника, сыроватой серостью и мелким дождём, настойчиво стучащим по стёклам. Ты вздыхаешь, легким движением пальцев вынуждая свой смартфон заткнуться и думая, что вставать снова совсем не хочется. Да и, в принципе, ничего не хочется – даже жить. Твой внутренний Танатос внутри равен плюс бесконечности, и дядюшка Фрейд уж точно расценил бы тебя как самый интересный и неординарный случай в его практике, ведь Эросом в твоём сознании даже не пахнет. Хотя, наверное, с тобой бы ничего подобного не случилось, родись ты лет на сто пораньше.
Головой неопределенно машешь в сторону циферблата часов, по привычке пару мгновений тратя на то, чтобы взглядом проехаться вместе с секундной стрелкой по кругу, словно умалишенная. Полуторачасовой сон сказывается на твоём состоянии – голова кружится, и статический шум в висках сводит с ума, словно рой неугомонных шипящих пчёл поселился в черепной коробке.
6:37
Тебе бы уже подняться и собираться в школу, но тебе до ужаса и внутренней дрожи в руках плохо. Хочется спать, желательно вечно. Пытаешься вспомнить, когда последний раз нормально спала, но в голову не приходит определенной даты. Кажется, это было при последнем перелете из Америки в Корею. Или, быть может, когда вы переезжали в Сеул из Пусана, и тебе удалось проспать целых четыре часа – неслыханная роскошь.
Рядом на покрывале на бок завалился зелёный крокодильчик – единственный шаткий якорь, норовящий вот-вот оборваться с цепи и позволить безжалостным волнам бессильных истерик унести тебя в открытый океан в трюме почти разрушенного судна, на половину заполненном водой, в которой желаешь утопиться. Ты неосознанно притягиваешь игрушку ближе к себе и прижимаешь крепко-крепко к груди, пытаясь представить, что это реальный Чонгук из школы.
Тебе невдомёк, почему в груди так легко и свободно, почему так спокойно дышится полной грудью, когда мысли касаются странноватого парня, не разбирающегося, кажется, ни в чём. Ты просто не понимаешь, как за такой короткий период ему удалось пробиться в твою душу и застрять там редкостной занозой, хотя совсем безболезненной.
Нет, ты всё ещё не готова подпустить его ближе, всё ещё не способна терпеть чужие прикосновения и вторжение в твоё личное пространство без специальных таблеток, которые Дженнер позволяет пить только по вечерам перед приходом твоих «клиентов» – так она называет всех этих засаленных мужиков, постоянно придумывающих что-то новое для удовлетворения собственных потребностей.
Всем им лишь бы присунуть, засадить поглубже, погрубее, чтобы с твоих губ срывались стоны искрами недосказанности, болезненной скованности. И всем глубоко плевать: болезненные ли это звуки, или же выражающие высшую степень наслаждения. Хотя, каким образом такое вообще может доставить наслаждение? Понятия не имеешь.
Ты в принципе холодна к сексу. Не можешь себе представить, что же такого находят в этом процессе мужчины – это ведь обыкновенная механическая долбёжка, не более. Вздыхаешь, вспоминая, что вечером вновь должен заглянуть господин Чхве, и внутри вся обрывается, огромной лавиной всё, сдерживаемые до этого момента, эмоции скатываются к подножью твоего существования, цель которого – делаешь умозаключение – обеспечение прекрасной жизни Дженнер с помощью своего тела.
Ты не чувствуешь себя человеком – обычной резиновой куклой, изломанной по спайке швов, изжеванной дикими самцами, нашедшими забавным это странное занятие – унижение хрупкого куска неживой материи. Только ты ведь не пластиковая на самом деле, не резиновая. По твоим венам, артериям, капиллярам струится теплая алая кровь, в груди под рёбрами бьётся сердце. И боль тебе совсем не чужда. Хотя иногда кажется, что боль – уже давно неотъемлемая часть тебя, ведь она повсюду: в кухне, когда ты по утрам принимаешь свой пищевой коктейль, чтобы однажды просто-напросто не умереть от обезвоживания; в школе, когда вокруг сгущается толпа одноклассников, словно туча цвета маренго – такая плотная, такая густая, что дышать тяжело; на улице, когда кажется, что все и каждый знают твою тайну, что у тебя на лбу корявым почерком выведено «шлюха», и окружающие старательно взглядами выжигают этот участок твоей кожи.
– Чон Чонгук, ну почему всё так? – скулишь ты, заходясь в рыданиях. И телефон внезапно разражается неистовым воем, оповещая о неожиданном звонке. Ты в недоумении тянешь руку к аппарату, думая, кто мог додуматься так рано позвонить, а ведь звонить-то особо некому.
«Чон Чонгук» высвечивается на дисплее, а на иконке контакта красуется, непонятно, откуда взявшееся фото кривляющегося парня. И ты просто не можешь приложить ума, когда он успел. Но на звонок отвечаешь, осторожно поднося трубку к уху.
– Хей, Ли Шерон, ты уже встала? – на той стороне провода слышится знакомый, немного бесячий своим счастьем, голос. И ты усмехаешься собственным мыслям, несдержанно хлюпнув носом.
– И тебе доброе утро, Чон, – чуть дрожащим голосом проговариваешь, а глаза вновь наполняются слезами, готовыми вот-вот выйти из берегов и затопить весь мир. Ты хочешь рыдать в голос, хочешь выложить всё, как есть, признаться во всем человеку – первому за весь период твоей жизни – возжелавшему узнать тебя получше, пусть и из-за гребаной математики. Тебе хочется поделиться. Но ты не можешь.
Осознание того, что он просто не поймёт, режет по живому без наркоза.
– Ты что там, рыдаешь, что ли? – будто насмехается дотошный одноклассник, вынуждая тебя своим тоном прикусить ребро ладони, чтобы не завыть от безысходности. Ты думаешь, что, наверное, могла бы попросить помощи, если бы была точно уверена – он не предаст, а примет краеугольную проблему без насмешек, придирок и неприязни.
– Нет, – спустя некоторое время, отвечаешь ты, – просто кто-то не знает норм вежливости, вот и трезвонит слишком рано, – хрипишь, специально стараешься говорить на тон ниже, чтобы больше не подавать виду о его попадании своим вопросом в десятку.
– Да ладно тебе, Шерон, ты же уже проснулась, – кажется, он улыбается, хотя ты не очень хороша в том, что называется «разбираться в людях», поэтому утверждать не берёшься, – я зайду за тобой через полчаса, вместе пойдём в школу.
Ты округляешь глаза, желая возразить, напомнить, что он живет совершенно в противоположной стороне, но не успеваешь и рта раскрыть, как уже в ухе звенят короткие гудки, оповещающие о том, что разговор закончен.
***
В классе тихо – все ушли в столовую, а ты, как обычно выпив с утра свою суточную норму необходимых для жизни веществ, спокойно глазеешь в окно, стараясь просто не думать ни о чём, чтобы в очередной раз не соскользнуть в эту тёмную бездну диких волн. Чонгук тщетно старался заставить тебя пойти с ним, но в этот раз в вашей недолгой борьбе взглядами победила ты, и теперь спокойно наслаждаешься далёкими отголосками чужих разговоров и просторным одиночеством. Если бы кто-то посмотрел на тебя, то принял бы за статую – ты неподвижна, кажется, даже не дышишь. И ничего вокруг не замечаешь.
Совсем ничего.
И даже того, как становишься окружённой своими одноклассницами, вечно с неприязнью косящихся в твою сторону, прожигающих дыры в твоем, и без того исковерканном сознании. Им не нравится, что к какой-то пигалице – выскочке с уровнем IQ явно выше среднего – парень, которого считали самым безбашенным и непредсказуемым в классе, который, никогда не стесняясь, хамил всем подряд – даже преподавателям, словно за каждое грубое слово ему кто-то приплачивал, прикипел сильнее, чем к любой другой девушке в их обители знаний.
Ты стала для них тем самым раздражающим фактором, от которого всегда хочется избавиться раз и навсегда, чтобы больше бельмом на глазу не маячил. И вот теперь ты окружена со всех сторон. Кажется, час расплаты настал, только – вот незадача – ты не реагируешь. Просто не обращаешь внимания.
Хотя в любой другой день, ты бы уже постаралась убежать, спрятаться от, так близко подобравшихся, хищниц, готовых растерзать тебя в одночасье – одно неверное движение. Но в голове и без них крутится слишком много мыслей. Ещё одна – твоя голова просто лопнет от переизбытка дум и воспоминаний.
– Хей, новенькая, – перед глазами бесцеремонно маячит чужая рука, щелкая пальцами в призывающем жесте и заставляющая тебя нехотя вынырнуть из-под тёмной глади тяжёлого содержания бытия в твоей голове.
В непонимании глазеешь на сгрудившихся вокруг девчонок, коршунами нацелившихся на тебя – лёгкую добычу. И внутри всё сжимается от этой внезапной близости. Сердце колотится, отбивая чечётку и совершая кульбиты постоянно повторяющихся суицидов. Ещё чуть-чуть – схватишь сердечный приступ, или аорта разорвётся от перенапряжения.
– Что вам нужно? – слова даются с трудом из-за неумелых попыток скрыть сбившееся от страха дыхание. И ты исподлобья окидываешь всех взором, после утыкаясь в исцарапанную кем-то поверхность парты.
– Мы тут подумали, – елейным голоском поёт одна из налетевших девиц, – всё обсудили, – нарочито растягивая гласные в словах, словно действительно с её губ слетает какая-то малоизвестная песнь, – и решили, что раз уж ты делаешь домашку за Чонгука, – даже не понимая глаз на мило болтающую собеседницу, ты чувствуешь, как она растягивает губы в наглой усмешке победительницы, – то и за нас будешь делать.
Ты с силой сжимаешь веки, так как удушье накатывает слишком неожиданно, и стараешься вынудить себя собраться с мыслями и ответить чётко и ясно, буквально отрезать, чтобы больше не подходили, не приставали со своими глупостями и, кажется, твоим персональным проклятием – Чон Чонгуком. И только раскрываешь рот, готовая дрожащем, словно осиновый лист на ветру, голосом, как за спинами самоуверенных одноклассниц раздаётся другой, по ощущениям – вечность тебе знакомый:
– С чего бы это, Арым? – Чонгук, кажется, зол до такой степени, что будь у него способность сжигать всё вокруг одним лишь взглядом – тут бы уже всё полыхало нахрен. В глазах парня настоящий пожар ненависти и неприязни по отношению к твоим внезапным недоброжелательницам, – Шерон будет делать домашку только за меня, ясно вам? – он ещё что-то говорит одними губами, только ты разобрать не можешь. Может, просто кривится? Тебе плевать, тебе восстановить дыхание и успокоиться, пережить этот момент и больше никогда не вспоминать.
– Смотри, не пожалей об этом, Чонгук-и, – всё тем же приторно-сладким голосом тенят та, которую парень назвал Арым. И девушки, недовольно засопев, разбредаются по классу, изредка бросая на тебя взгляды, пропитанные ненавистью и, кажется, завистью – ты не можешь идентифицировать, потому что выть готова от вновь накатившей безысходности и несправедливости.
– Ты в порядке? – спрашивает у тебя Чонгук как-то обеспокоенно, а ты резко вскидываешь голову, вперив взор ему прямо в душу. Парень даже дергается от твоего по-животному загнанного взгляда, наполненного раздражением. Ты внутри тоже задаешь себе вопрос. В порядке ли ты?
И подрываешься с места, неловко завалив стул и вновь приковав к своей персоне внимание небольшой аудитории невольных свидетелей. Но кратковременной бурей уносишься прочь, куда-нибудь, где сможешь побыть одна хоть немного, забив на наблюдателей.
Ты не в порядке.
***
[примечание]
- Танатос – тяга к смерти согласно учениям Фрейда.
- Эрос – тяга к жизни согласно учениям Фрейда.
- Дядюшка Фрейд – комичное прозвище австрийского психолога, психоаналитика, психиатра и невролога Зигмунда Фрейда.