Глава 7.
Когда безмолвная истерика сходит на «нет», времени до начала новых испытаний безумием остается совсем мало, у тебя в голове шумит кровь, слабость вязким полу-застывшим свинцом растекается по телу вместе с кровью, и ты бы сейчас отдалась глубокому сну. Желательно вечному, только новой боли не хочется от слова «совсем» – хочется спокойствия, умиротворения и обыденности.
Прав был Карл Юнг, когда в своей работе «Проблемы современной психотерапии» говорил, что люди всегда желают противоположного тому, что имеют. Ты, никогда не имевшая возможности спать без кошмаров – по долгу, столько, сколько требовалось, – мечтаешь о теплой семье, о родителях, которые никогда не ссорятся, никогда не устраивают скандалов и тебя любят – главное. А кто-то – точно уверена – мечтает ровно об обратном: о том, чтобы им никогда не интересовались, о том, чтобы родители забывали о нем, когда сутками дома не бывает.
Ты видела людей, которые мечтают о боли, и просто не представляешь, каким образом можно ловить кайф от бесчисленных побоев, выбитых зубов и чужих грубых прикосновений. Ты видела людей, которым нравится доставлять страдания другим, но понятия не имеешь, как чужие мучения могут стать наслаждением, что такого должно случится, чтобы человек возжелал смерти ближнего, его мук.
Медленно поднимаешься с кровати, думая, что нужно сходить в душ и принять таблетки. Так или иначе, но подавители позволяют тебе не чувствовать такого сильного дискомфорта при прикосновениях чужаков, сальных тел грузных мужчин, желающих выпустить пар, почувствовать себя молодыми красавчиками из бара рядом с тонкой, хиленькой девчушкой. С тобой, и от этой насмешки судьбы так хочется закатить смачный скандал, разбить всё, что сейчас – такой хрупкой, на первый взгляд, – паутиной вокруг тебя сплелось, вдребезги, спалить этот ужасный дом ко всем чертям и всё-всё забыть, выжечь из-под сердца гнилые воспоминания, вытеснить в самый тёмный подвал подсознания и запечатать на ближайшую ничтожную бесконечность.
Хочется понаблюдать за тем, как вселенная канет в небытие – будто никогда не существовала, и на этом пустыре, усеянном осколками потухших звёзд, остаться в пресловутом «всегда», умноженном на «одиночество», укутанное холодными ветрами Антарктики – остатком того самого мира, который не принял, поигрался и выкинул в огромное «никуда» с переломанной психикой, присыпанной фантомным пеплом чужого садизма.
Вода, бьющая струёй из смесителя, смывает прикосновения матери, ненавидящей тебя до мозга костей, до тромбоцитов, проносящихся по венам, артериям, капиллярам. Эта ненависть пропитала каждый миллиметр чужого тела, а ты её катализатор – усилитель, который так и хочется подавить, от которого хочется избавиться, но только он жизненно необходим, поэтому продолжают принимать.
Ты пытаешься заставить себя думать, что сейчас смоешь всю грязь, выйдешь из душа чистой и непорочной, но точно знаешь – это не так. Ты выйдешь всё такой же грязной, омерзительной, противной. И ещё сильнее запачкаешь свою душу в этом дерьме. Новые виточки истерики уже оплетают твою шею, сдавливая крепко, до боли. И ты задыхаешься, целиком и полностью в костлявых лапах удушливых слёз оказываясь. Тебе не позволено сейчас вот так расклеиваться, распадаться разбитой ракушкой на морском перешейке, вздохами чистых лазурных вод смываемой в глубины непознанного – тебе известно это как дважды два, но сейчас этот простой пример выходит из строя и для тебя «шесть равно четыре» – обычная геометрическая аксиома, в которой уверена на сто округлённых процентов. И даже вытесненное сознание неспособно заставить тебя вернуться в нормальное русло ненормальности. Этот контраст всегда был твоим шатким балансом, который сейчас – увы! – развалился на части, некрасивыми обломками затонувшего корабля разнесённый по разным концам необитаемого острова, заложница которого ты по определению – с самого рождения.
– Шерон! – в дверь ванной комнаты настойчиво стучит женщина, а ты не хочешь выходить, хочешь отдохнуть, расслабиться и ничего не делать, – выходи! Живо! – этот голос такой отвратительный, такой нежеланный, что у тебя тут же где-то в пищеводе вспыхивают рвотные позывы, и ты бы прямо сейчас опустошила желудок, только вот там и без того пусто. Даже пищевой коктейль не успела принять в ходе своей задержки в школе и непредвиденной истерики, – если ты сейчас же не выйдешь – то господин Чхве выбьет дверь! – рявкают раздраженно за дверью, а ты понятия не имеешь, как поступить дальше. У тебя мокрая голова и совсем нет времени на сушку, укладку и прочие приготовления.
– Я ещё не готова, – хрипишь тихо в ответ, но по двери под толчком новой ярости бьют кулаком с размаха и «мне плевать – выходи так!» вынуждает тебя поступить так, как требует того Дженнер. Выключаешь воду, осторожно ступая по холодному кафелю босыми ногами. И неловко заворачиваешься в полотенце, тихим щелчком открывшейся двери под твоими пальцами загнав себя в очередную ловушку, сделав лёгкой мишенью собственное тело и душу.
Мать безжалостно хватает за запястье, вытаскивая из ванной. Её злость даёт ей возможность на секунду потерять контроль и подарить тебе новую пощёчину. Обжигающая боль кипящей лавой растекается в голове, шум в ушах грозит стать невыносимо громким и отрезать тебя от реальности. Но сейчас как никогда не вовремя, ведь господин Чхве не тот, кто откажется от моментального пользования тобой как насадкой для члена.
Женщина сдергивает с тебя полотенце и с силой вталкивает в твою комнату, тут же закрывая последнюю на ключ. Мужчину ты замечаешь не сразу. Сейчас ты совсем потеряна – впервые не можешь совладать собой. И только сейчас вспоминаешь, что забыла – не успела – принять таблетки. Теперь нужно контролировать каждую эмоцию на своём лице, контролировать своё подкожное нежелание чужих гадких скользких касаний. Тупо смотришь на дверь, за которой скрылась Дженнер, и несдержанно вздрагиваешь от неожиданности, когда большие толстые ладони сжимают осиновую талию слишком сильно – выбивают весь воздух из лёгких. Кажется, комната сжалась до минимальных размеров – тебе некуда бежать, негде спрятаться. Это вселенная куском пластика под воздействием такой невысокой температуры вдруг расплавилась, приняв форму помещения, в котором сейчас заперта с самым безжалостным садистом. Ты в ловушке.
– Твоя мама сказала, что ты была плохой девочкой, – голос чужой, пропитанный похотью, льётся тебе в уши серной кислотой – ты давишься слюной, тебе хочется выблевать лёгкие, желудок – все органы, которые только возможно. Горячее дыхание обжигает шею, и ты чувствуешь, как снова оказываешься в этом вонючем дерьме, из которого не выбраться, не выползти даже полутрупом, – она сказала, что с сегодняшнего дня для меня отменены все табу, – шепот на уха и прикушенная мочка, и ты несдержанно пихаешь своего пользователя в бок – куда-то под рёбра. И отпрыгиваешь, поворачиваясь лицом к своему сегодняшнему палачу. И сейчас плевать на собственную наготу – сейчас куда страшнее кое-что другое.
Расширяешь глаза от ужаса, понимая, что лучше бы продолжала просто выполнять приказы этой ненормальной, возвращаясь домой в гордом давящем одиночестве вовремя, нежели вот так. «Пожалуйста, нет!» – в твоём взгляде невысказанной мольбой.
– Козочка решила поиграть? – на лице грузного мужчины полу-улыбочка играет, он приближается к тебе, совершенно игнорируя понятие грации. Он некрасивый, отвратительно пахнет, он жуткий, от него хочется сбежать – от этого всего хочется сбежать, – что ж, у нас с тобой вся ночь впереди, детка!
Он резко оказывается близко – ты не успеваешь сообразить, что происходит, как он так быстро умудрился приблизиться. Его жирная руку на твоём затылке сжимает в кулак волосы – корчишься от боли, шипишь сквозь зубы раненной кошкой.
– Иди к папочке, сделай ему приятно, – шепчет тебя прямо в губы, тут же принимаясь насиловать твой рот своим языком. Чужие слюни в твоей ротовой полости – тебя тошнит, выворачивает наизнанку, колотит. Но ты бессильна. Снова обыкновенная жертва обстоятельств, не имеющая права голоса, не способная помочь себе никак, – сегодня твоя попка наконец меня примет, солнышко, – он отшвыривает тебя на кровать, и ты пружинишь как-то неестественно на ней. А елейное обращение выжигается клеймом на внутренней стороне прикрытых век, из-под которых изящными хрусталиками соскальзывают две слезинки, срываясь на темно-бордовые простыни – любимый цвет господина Чхве – и тут же впитываясь в ткань, будто их и не было никогда.
***
– Смотри, сука! – орёт мать, когда в сотый раз пытаешься отвести глаза, отвернуться, и пальцами за подбородок насильно поворачивает твою голову в сторону большого экрана, на котором уже, кажется, миллионный повтор твоего ночного пугающего приключения – врагу не пожелаешь такой жизни, таких событий, такой боли.
Сидеть неудобно – но мать насильно заставляет смотреть это «кино» – обычный фильм ужасов для тебя и лучший порно ролик для любого садиста. Глядя на изображение через силу, вся перепачканная своими собственными слезами – ты вновь проходишь по острым осколкам всего этого ночного кошмара.
«Пожалуйста, хоть бы это было обыкновенным сном! Пожалуйста, хоть бы сейчас я проснулась, и мне снова было бы пять!» – мантра в твоей голове помогает не отключаться, хотя лучше бы тебе отключиться, отрезать себя от могильной реальности, в которой циклично погибаешь, как в самом жарком костре. И запах кожи иногда кажется настоящим, будто ты и правда плавишься от высокой температуры сумасшествия.
– Видишь, дрянь? – твоя мать шепчет на ухо – прекрасно знает, что ты не выносишь близости – об этом ты сама однажды имела неосторожность ей рассказать, когда думала, что всё ещё наладится, что всё вернётся на круги своя, и этот кошмар закончится, но нет – ты с каждым разом всё глубже, и выбраться не получается никак, – и после этого ты смеешь заявлять, что это я делаю из тебя шлюху?! – по ту сторону экрана девушка с твоим лицом визжит от боли, когда разгневанный «посетитель» вдалбливается в её неподготовленную задницу. Мужчина шепчет одними губами «о, да, детка!», а тебя тошнит. Вырываешься из цепких пальцев матери, бегом направляясь в туалет, чтобы упасть на колени перед унитазом и выблевать недавно выпитый пищевой коктейль.
В спину ударяет противный безумный смех, от которого также, как и от всех этих событий, хочется отмыться.
– Ты всегда была шлюхой, Шерон, а я лишь извлекаю выгоду из твоей странной предрасположенности, – и снова хохот сумасшествия бьёт между лопаток жгучим хлыстом.