Глава 6.
— Это аванс. Ты должна будешь продолжить делать за меня домашку, но кроме того... Подготовь меня к следующему уроку по математике, — проговаривает парень чуть замедленно, а ты только бездумно глазами хлопаешь, совершенно не понимая, что же здесь происходит. Во множестве предыдущих учебных заведений ты ни разу не привлекала столько внимания к своей скромной замкнутой персоне, вечно одетой в школьную форму на несколько размеров больше и соблюдающей дистанцию при общении с людьми. Просто предыдущие редкие кадры случайных знакомых находили тебя просто странной и нелюдимой.
— Чон, ты обдолбался? Отстань от меня, пожалуйста, — чуть растягивая гласные в словах, ты пытаешься просто обойти парня, больше не одаривая его своим вниманием, но одноклассник наглеет не по дням — по часам. Хватает за руку и дергает в сторону, отводя от двери в кабинет. Ты роняешь тихое «ой», не сразу понимая, что чужой человек только что нарушил твоё личное пространство, и теперь нагло сдавливает твое тонкое запястье в своих длинных холодных пальцах.
Ощущения накатывают ультрамариновой плоскостью неизведанной дали, убегающей, ускользающей, ломящейся за простор густого, чужого и всемогущего мышления, навязанного тебе кем-то. Это мысли — они не твои совсем, они принадлежат другому, кому-то близкому, контролирующему всё одним лишь взглядом, одним лишь вздохом. Дымный миражный морок вмиг охватывает сознание, и тебе более не подвластен мерный ход, казавшихся успокоенными, мыслей. Сейчас тебя охватывает холод синего океана боли, против которого выстоять не можешь — лучше не пытаться даже, точно знаешь.
Ты в объятиях тьмы, мрачных вкраплений тишины, рассекаемой лишь твоим громким «не смей меня трогать! не прикасайся!», подобно величественным серпам молний, мгновениями повисшим над ровной чертой предсумеречного горизонта.
Дергаешь рукой, вырываясь из неприятного восприятия действительности и спеша поскорее скрыться за дверью класса. Просто подальше от приставучего Чонгука, подальше от всего, что вызывает дискомфорт. И странное подношение в виде игрушки выпадает из дрожащих пальцев свободной руки, где-то между вами оставаясь странным барьером с россыпью трещинок.
— Шерон, постой! — долетает тебе в спину, но ты успеваешь спрятаться в толпе одноклассников, просто рассчитывая, что парень не станет устраивать разборки при всех, а вновь схватить за руку действительно не посмеет. Впервые ты счастлива от того, что окунулась в этот инертный газ, где каждый сам по себе, и плотность не велика. Просто падаешь за парту, поскорее отворачиваясь к окну, чтобы сделать вид — ничего не произошло, это совсем не ты кричала в коридоре пару минут назад, это не тебя схватил за руку фактически незнакомец, от которого мурашки по коже, но по ночам его образ почему-то спасает от ещё более жуткого и ужасного. И сейчас значение «из двух зол выбирают меньшее» бьёт в висках вместе с кровью. Долбит. Гулко отдаёт повышенным давлением и тахикардией.
— Возьми его, — тихо шепчут где-то совсем близко — ты дергаешься в который раз за это утро. Чонгук бросает на твой стол небрежно зелёного крокодильчика, а ты понятия не имеешь, как сейчас нужно на это отреагировать, как поступить.
Но вы и без дополнительных выяснений отношений сейчас под прицелом пристальных глаз всех невольных свидетелей сцены, поэтому ты просто отодвигаешь игрушку в сторону, на край парты, и едва заметно киваешь, ощущая, как стыд за свою реакцию волной поднимается откуда-то из недр здравого смысла, давно затерявшегося среди нестандартных сюжетов твоей извилистой, совсем не понятной жизни.
И к середине скучного периода истории древнего мира, ты, внезапно даже для самой себя, отрываешь небольшой клочок от последней страницы толстой тетради и пишешь всего несколько слов, после тут же сминая и швыряя небрежно в сторону парты чуть притомившего, но вызывающего странные ураганы в твоем стабильно неправильном существовании, одноклассника.
«Встретимся после уроков в библиотеке»
День тихим шлейфом медленно ускользает сквозь пальцы, приближая тебя к новым страданиям, уродливым шрамам на исполосованной душе. И вот звонок с последнего урока громом ударяет над головами всех вас — учеников. И все так стремительно растворяются в пространстве — им так не хочется здесь задерживаться, так хочется отдохнуть от всех заданий, бесконечными песчинками ссыпающимися им на головы.
А ты довольно долго раздумываешь, почему их всех тянет домой, почему они так спешат — а у тебя вообще не возникает желания возвращаться. Ты замираешь на месте, теряясь в предположениях, что же выдумает твоя мама, если ты вернёшься домой позже положенного. Но вот нарушить привычные правила хочется слишком даже, поэтому вдруг резко срываешься с места, направляясь в сторону библиотеки. И не видишь, что следуешь по проложенному в голове маршруту не одна.
— Шерон, погоди, — когда-нибудь ты определённо привыкнешь к этому оклику, а пока вновь подскакиваешь, будто током прошибленная.
— Ты задолбал, знаешь? — откуда в тебе столько смелости — не понимаешь совсем. Но останавливаешься, оборачиваясь к Чонгуку, шествующему по пустынному коридору следом.
— Эй! Ты сама согласилась мне помочь! — возмущению парня нет никакого предела, но ты нагло игнорируешь, просто продолжив своё движение в сторону хранилища знаний, запечатленных на страницах толстых учебников.
Когда вы проходите сквозь дверной проём в этот причудливый архив, куда люди не заглядывают в наше время без очень веских причин, Чонгук занимает вам стол, пока ты прогуливаешься мимо стеллажей в поисках необходимых книг. И с каким-то маниакальным удовольствием наблюдаешь за расширившимися глазами одноклассника, внимательно следящего за передвижениями огромного математического справочника перед ним.
Крокодил, успешно забытый тобой в классе и прихваченный парнем, тут же, подле вас на столе, наблюдает за всеми эмоциями, пробегающими по вашим лицам, и как-то странно улыбается, по-своему, по-крокодильи.
— Начнём, пожалуй, с логарифмов, — роняешь ты, и с этого момента время танцует кутерьмой вокруг вас, в весёлых операх Гилберта заходясь. И за окном уже темнеет, а над городом сгустились мрачные тучи, изредка оказывающиеся вспоротыми бело-голубыми шрамами и воющими желтоватыми взрывами. Тонкие змеи всполохов молний исчерчивают небо хаотичной сеткой, а ты вздрагиваешь, оглядываясь по сторонам и цепляясь взором за настенные часы и стрелки, спешащие по вечно одинаковой траектории, рассказывающие, что уже поздно — вам пора расходится.
И с мыслью крайней небо разрывается в безудержных рыданиях. Мутная пелена дождя застилает вид из окна, а ты думаешь, что теперь точно придётся отвечать за свою вольность.
— На сегодня хватит, думаю, — внезапно проговариваешь, а Чонгук удивленно отрывается от своей потрепанной тетради, в которой успел внести решение только одно примера из трёх, данных ему тобой для практического закрепления полученных знаний.
— Ладно, — в голосе столько вымученной радости, что даже жаль парня становится, — я провожу тебя, — безапелляционно заявляет, а ты выставляешь ладони перед собой, уже собираясь отказаться, но Чонгук не позволяет, извлекая откуда-то из недр своего полупустого рюкзака зонт и маша им прямо перед твоим лицом, — а то промокнешь.
И возразить на это нечего.
***
До твоего дома вы дошли в полном молчании, поглощенный каждый своими мыслями. Дождь крупными каплями танцевал по лужам вокруг, завлекая в это природное безумие и тебя. Но показаться ещё более странной, ненормальной не хотелось совсем — приходилось сдерживаться, хотя, ты уверена, безудержный поток этих небесных слёз очистил бы, помог справиться со всем.
— Пока, Шерон, — кидает Чонгук тебе в спину, когда ты, не попрощавшись, скрываешься за высоким забором своего дома, сжимая в ладони огромного зеленого крокодила — твоего нового и, кажется, единственного друга. Уже поднимаясь по ступенькам к центральному входу, думаешь, что поступила невежливо, поэтому оборачиваешься и коротко машешь рукой в знак прощания. Чонгук усмехается на это про себя и удаляется в сторону своего дома.
Проходишь внутрь, на пороге сталкиваясь со своей разгневанной матерью, которую сейчас видеть сейчас тебе хочется меньше всего.
— Где ты шлялась? — грубо начинает ваш нелёгкий разговор женщина, одну руку уперев в бок. Она выглядит грозно, но кроме ненависти внутри тебя больше ничего не плещется, — что за парень с тобой был, а? — она делает шаг к тебе, но ты не шевелишься, не дёргаешься, тем самым подпитывая чужой костёр гнева, полыхающий на дне чужих карих глаз, — почему ты вечно доставляешь мне проблемы, сука? — чужая горячая ладонь обжигает щёку болезненным ударом, и в твоей голове проблесковым маячком вдруг вспыхивает мысль о том, что останется синяк. Так сильно с одного раза тебе ещё не доставалось, но даже это не способно выбить тебя из колеи. Сейчас ты просто смотришь в ответ, как-то слишком быстро отходя от прилетевшей пощёчины.
— Ты же сама хотела, чтобы я не привлекала внимания, Дженнер, — ты шипишь это в лицо женщины, назвать матерью которую не поворачивается язык, — общение — это же лучший способ, чтобы все думали, что я такая, как все, а не просто продажная шлюха, которую так старательно ты пытаешься из меня сделать, — внутри бушует океан, девятым валом разбивающийся о высокие скалы.
Но мать хватает тебя за волосы, с превосходством глядя прямо в глаза. Так близко, что в душе вдруг маленький червячок ужаса прогрызает себе дорогу к свету.
— Я делаю из тебя ту, кем ты являешься, — презрительно выплёвывает тебе в лицо и отпихивает от себя, как вонючий противный мусор. Ты на ногах не удерживаешься, падая на пол какой-то куклой, мешком с костями. И вдруг думаешь, что она права. Эта женщина. За столько долгих лет её дрессировки ты и правда стала просто проституткой без права на нормальную жизнь.
— Иди к себе — готовься. Скоро к нам придут, Шерон, — это имя разъедает твоё сознание карбоновой кислотой, и ты, словно взрывчатка, в доступном радиусе которой кто-то делает звонок, разрываешься; не контролируя больше себя, рявкаешь на мать:
— Не называй меня так! — поднимаешься на ноги медленно, слабость накатила слишком внезапно, чтобы так же скоро исчезнуть насовсем.
— Новая пачка таблеток на столе, Шерон, — имя твоя мать выдавливает едко, будто силясь доказать своё превосходство над тобой, заставить тебя увидеть всю её власть над твоей никчемной жизнью.
Но ты просто уходишь в свою комнату, волоча за собой мягкую игрушку, совсем не заботясь о её сохранности. Молчишь и больше не смотришь на женщину. И, оказавшись в четырёх стенах твоей личной камеры пыток, падаешь на кровать, неосознанно подтягивая к себе зелёное чудо и прижимая его к груди. Крепко.
Глаза застилает мутная пелена слёз.