Глава 4.
Утро прокрадывается в твою комнату тихим шелестом тюля и сыроватостью воздуха, сочащегося из неплотно прикрытого окна и оседающего в пространстве и времени свежей сероватой дымкой очередного спасения светом. Веки, кажется, склеились намертво – тебе совсем не хочется выныривать из единственного безопасного, которое только придумать можно в этом кромешном и безысходном. Ты бы с удовольствием осталась в этой сладостной полудрёме, которая мягким кайфом окутывает, расслабляет, позволяет почувствовать себя живой и обычной.
Откроешь глаза – и вновь всё по кругу: сначала учёба, и нужно скрывать свою сущность, себя от людей, только бы никто не узнал, не заподозрил; затем въевшиеся чернильные пятна нежелания возвращаться домой – туда, где вроде должна всегда испытывать чувство защищенности, счастья и спокойствия; и вновь ступени ада по наклонной – вниз, всё глубже и глубже, дальше и дальше, прямо во тьму бесконечности и неизведанности.
Ты ежедневно ходишь по шаткому краю, каждую секунду рискуя сорваться камнем вниз, расколовшись на самом дне – в маленьком заснеженном городке падших – на миллионы маленьких обломков. И «восстановлению не подлежит» неровными буквами навсегда застынет на мятых простынях, на не взбитой подушке, алым напоминанием для тех, кому всегда будет плевать, останется здесь, в этой крохотной комнатке, провонявшей похотью и развратом. И даже свежий утренний воздух не способен развеять эту отвратную смесь.
Присаживаешься на кровати, подтягивая колени к обнажённой груди. Перед самым рассветом сил не осталось совсем, поэтому душ ты так и не приняла. Но сейчас чувствуешь себя настолько грязной, что хочется содрать кожу, потому что смывать этот слой уже бесполезно. Он въелся со временем – стал неотъемлемой частью тебя.
Ты резко вскакиваешь на ноги, кутаясь в простыню, и спешишь в ванную, чтобы хотя бы попытаться избавится от ощущения инородности на всем твоём теле. И пусть ты уже относительно привыкла, но желание избавиться от всего никуда не девается. Оно, как старый добрый друг, от которого меньше всего ожидаешь предательство, неизменно привязывает камень к твоей шее и тянет, тянет, тянет.
Вода, ожидаемо, не помогает, не даёт чувства уверенности, не позволяет испытать, наконец, чистоту. Ты спешишь одеться и поскорее покинуть этот дом, несмотря на довольно ранний час. Тебе просто хочется скрыться, спрятаться. Кажется, это твоё единственное желание.
На улицах пока пусто, чему несказанно радуешься, ведь хочется сейчас дышать спокойно, не думать о том, что кто-то слишком близко и может неосознанно – случайно – коснуться и переломать в тебе что-то хрупкое, что-то, что уже изжило себя и держится лишь на честном слове.
Весь путь до школы ты проводишь в глубоких мыслях, которых по определению возникать в твоей голове не должно, но они постоянные гости твоей жизни. В твоём возрасте девушки должны думать о чём угодно – только не о вечном страхе, безмерно охватившем всю тебя от и до.
В коридорах тоже пусто, и ты, проходя мимо того подоконника, на котором тебя зажимал твой противный одноклассник только вчера, внезапно вспоминаешь о нём, как о чем-то, что этой ночью придало больше уверенности. Его слова отдаются разрядом тока, насквозь прошивая каждую твою идею, каждую мысль.
«Может быть, действительно сделать домашку ему?» – так странно и инородно на фоне всех переживаний выглядит этот светлый лучик, что тебе не хочется его упускать. Ты поскорее садишься в ещё пустом классе, вырывая из тетради несколько чистых листков и не слишком аккуратно заполняя пустое пространство вычислениями. Это отвлекает, ты сосредоточена, так что не замечаешь, как вокруг скапливаются подростки, не слышишь и звонка, оповещающего о начале урока.
– Здравствуйте, ученики. Все на месте? Чонгук опять опаздывает? – грозный голос преподавателя Хван выводит обратно на поверхность реальности и тебя. Теперь ты оглядываешься как-то глупо, пытаясь понять, каким образом умудрилась не заметить всей этой толпы вокруг себя.
– Извините, можно войти? – знакомый запыхавшийся голос привлекает твоё внимание, скользишь взглядом в сторону приоткрывшейся двери, натыкаясь взором на влетевшего в класс одноклассника.
– Чонгук, если ты ещё раз опоздаешь, то я буду вынуждена отправить тебя к директору, – преподаватель математики, кажется, даже горда собой будет, если выставит его за дверь. В её глазах читаешь такое превосходство над всеми, что даже сглатываешь – так знакомо она выглядит в этот момент, – проходи, присаживайся, – парень в ответ на это низко кланяется и тут же спешит к своему месту, – готовьте тетради с домашней работой, – вслед ему бросает женщина, но, кажется, парня это совсем не волнует. Он усаживается за парту, бросая рюкзак себе под ноги, и достаёт оттуда ручку и тетрадь.
Ты колеблешься, ведь Чонгук никак не намекает на то, что ждёт от тебя выполненной работы. И думаешь, что просто вчера не оценила чужую шутку, но, всё же, скрепляешь листы небольшим зажимом и бросаешь аккуратненькую стопочку на парту парню. Скосив глаза в сторону, наблюдаешь за реакцией – такой неоднозначной. Ты боялась, что сейчас Чон высмеет тебя, просто скажет, что ты ненормальная и не понимаешь ничего, но хмурое непонимающее выражение на его лице внезапно озаряется облегчённой улыбкой.
Он выдыхает даже как-то слишком шумно и окидывает тебя взглядом, но ты спешишь просто отвернуться и сделать вид, будто ничего не произошло.