Глава 3.
— Начиная с сегодняшнего дня, ты будешь делать за меня домашнюю работу по математике, — на губах парня ловишь странную усмешку, вроде кажущуюся не такой уж и злобной, но пробирающую до самых костей.
Внутри вся сжимаешься от этой близости, от его дыхания, опаляющего лицо, и от всех воспоминаний, ярким пламенем вспыхнувших в сознании. Они вонзаются острыми осколками в каждую клеточку тела, пронизывая до дрожи в ладонях, до мутной воды в мыслях, что туманит сознание.
Жмуришься, крепко веки сжимаешь до боли, до жгучего чувства скованности. Но в миг вспоминаешь, что такое поведение в обществе — ненормально, аномально, отталкивающе.
«Это неправильно!» — раздается громогласное где-то рядом, и на секунду тебе кажется, что сейчас получишь хлёсткую пощёчину. Инстинктивно дергаешь головой от вымышленного обидчика, совсем позабыв о парне, о том, что он чересчур близко к тебе подобрался.
Но обычные люди не должны бояться прикосновений, близости окружающих, чужих взглядов. Главное: люди не должны бояться людей. Они не должны вести себя так неординарно, должны спокойно реагировать на попытки окружающих познакомиться, подружиться, просто поговорить. А ты дергаешься, отскакиваешь в сторону и всё время выставляешь себя не в лучшем свете. Это заставляет задуматься и вынудить себя сдерживать неконтролируемые сгустки страха, чуть запёкшейся кровью обливающие твою и так не сладкую жизнь.
И ты в какой-то момент думаешь, что совсем не хочешь, чтобы одноклассники считали тебя странной, не желаешь снова переезжать, не жаждешь вновь прятаться по углам и терпеть унижения больной мамаши, которую волнуют только деньги и собственное благополучие. Ты мечтаешь спокойно доучиться и, наконец, перестать быть игрушкой в чужих руках, безвольной куклой, над которой только и делают, что издеваются, унижают, лишают воли.
— С какого крокодила я должна это делать? — твой голос дрожит, будто ты вот-вот расплачешься. Ты сама вся трясёшься, как осиновый лист — ещё чуть-чуть — сорвёшься на ветру истерики и канешь вниз. Парню на мгновение кажется, что так оно и есть. Но ты резко распахиваешь веки, глядя из-под опущенных ресниц на приставшего дотошного одноклассника со злостью и ненавистью, за которыми скрываешь истинный страх, будто испуганный волк, загнанный в угол браконьером с ружьём наперевес теперь пытается огрызаться и отвоёвывает собственную призрачно-мнимую свободу.
Во взор свой хочешь вложить всю неприязнь к сложившейся ситуации и покрыть совою неуверенность, скрыть за семью печатями склизкую жижу из протухшего омута памяти. И чудится тебе на короткий миг, что сгустившаяся над вашими макушками тишина способна всё решить, отпугнуть мальчишку, не ожидавшего отпора от молчаливой и нелюдимой тебя.
— Если будешь брыкаться, то тобой займётся наша банда, — Чонгук наклоняется ближе, пальцем проводит невесомо по щеке, а ты бы и рада отодвинуться, но позади стекло, и «ты в ловушке» красным снопом искр взлетает вверх и освещает весь лабиринт твоего разума, — лучше тебе не испытывать наше терпение.
Ты во всём различаешь подтекст самого жуткого, тёмного кошмара своей жизни. В голове вновь танцуют ламбаду неприятные видения, смертельной разноцветной каруселью мельтеша перед невидящим взором. Ты впадаешь в какое-то мутное состояние, в мыслях смешивается всё, кто-то толкушкой превращает их в зловонную кашу. Чувствуешь, как второй раз за день к горлу подкатывает тошнота. Она костлявыми пальцами крепко обхватывает твоё горло, заставляя прикрыть рот ладонью и резко оттолкнуть от себя подальше приставучего паренька. Бросаешься в сторону женского туалета, на ходу ощущая на языке кислый противный привкус, из-за чего ловишь очередной спазм.
Кажется, что до дамской комнаты не успеешь. Ты бежишь по коридору настолько быстро, насколько позволяют слабые ноги. Ладонь, которой оттолкнула от себя парня, чуть ноет, а щека, хранящая чужое касание, огнём горит, жжёт, выжигает внутри пустыри на многие километры. Всё это так отвратительно для тебя, всё так гадко, что хочется просто исчезнуть, впасть в небытие навсегда, только бы вновь не окунаться в этот водоворот эмоций.
— Эй, подожди! — раздаётся позади, но ты не отзываешься, на полной скорости залетая в туалет — в одну из кабинок — и бухаясь на колени прямо перед унитазом. Рвотные позывы всё продолжают сводить глотку, и ты корчишься.
В желудке пусто, поэтому сплёвываешь лишь белёсые сгустки слюны. В животе всё полыхает, словно кто-то полил бензином желудок и бросил спичку, а теперь каждую секунду подливает масла в огонь только, чтобы свести с ума, довести до безумия, до крайности. Тебе кажется — ещё немного — выблюешь все внутренние органы по кусочкам.
Хочешь успокоиться, но не удается. Внутри всё сотрясается, всё заходится в конвульсиях, и ты даже думаешь, что сейчас просто скончаешься в этом туалете, но всё заканчивается. Постепенно тошнота отступает, оставляя после себя противную слабость и беспомощность. На языке противный осадок чувствуется — послевкусие, от которого бы поскорее избавится, только полоскать рот водой с примесью хлорки из кранов в школьной уборной нет никакого желания, тебе бы сейчас просто подняться на ноги и отправится домой.
И ты кое-как осуществляешь план, аккуратно заставляешь себя встать, опираясь о стенку. И, едва шевелясь, идёшь по уже опустевшим коридорам за сумкой. Вокруг никого, чему мысленно радуешься, хоть особого энтузиазма в этом чувстве нет. Кажется, оно дожимает тебя окончательно.
Забираешь вещи и медленно двигаешься к выходу. В холле проходишь мимо зеркала, даже не удосужившись взглянуть на себя. Хотя если бы ты всё же уронила свой взор хоть на секунду на зеркальную поверхность — тут же умерла бы от остановки сердца. Спутанные тёмные волосы, обрамляющие лицо, подчеркивали большие круги под глазами, а худое тело в этой форме, что на размер больше, — словно в мешке.
Ты выходишь из здания, тут же окунаясь в океаны лёгкого прохладного ветерка. Вокруг всё такое живое, свободное, счастливое. И тебе в который раз за твою жизнь чудится, будто ты тут лишняя, совсем чужая. Просто какая-то нелепая ошибка. И эти мысли поглощают тебя, зарывают в прахе твоего несбыточного счастья, хоронят в густом тумане оборвавшихся ожиданий.
Домой тебе совсем не хочется, снова окунуться в безумие — не тот предел, к которому стремишься. Внутри тебя маленькая девочка трогательными ручками тянется к солнечным лучам мира без фальши и обмана, спокойствия и умиротворенности. Внутри тебя бушуют ураганы и солёный металл бурлит в венах слабостью и неестественной отрешённостью. Ты, словно на качелях, то вверх, то вниз, и при этом по кругу до бесконечности сознания, до глубины запертого вытесненного, до силы давления извне. Ты выжжена, пуста, набита ватой.
И от этого ещё хуже.
Вокруг тебя столько людей, все они спешат куда-то по своим делам, не заинтересованные в чужой разбивающейся жизни. В твоей голове это выглядит, словно клетка. Ты в клетке свободы, которая оказалась не такой уж и радужной, какой выглядела через призму стекол кухни на окраине Нью-Йорка. Сейчас — пусть и недолго — ты всё же можешь вдохнуть полной грудью, но почему-то проще не становится, а в мыслях кто-то стучит молоточком, азбукой Морзе высказываясь о том, что ты всё равно вернёшься домой к сумасшедшей матери. Рано или поздно, но ты ступишь на дорогу к дому, и тогда уже ноги сами принесут тебя к новому месту жительства, тогда уже клетка за твоей спиной вновь захлопнется с противным лязгом, который резанёт по ушам, оглушит, и вновь оставит погибать в тишине собственных мучениях.
В этом разнообразии людского окружения не сразу замечаешь, что вновь преследуема назойливым одноклассником, крутившимся подле тебя весь день, будто ты какая-то приглянувшаяся ему игрушка. И ты бы вновь проигнорировала этот внезапно вспыхнувший синим пламенем интерес ещё недавно незнакомца, но отчего-то ты вовсе не хочешь, чтобы он знал, где ты живёшь.
Поэтому резко останавливаешься, чуть пошатнувшись, ведь перед глазами хаотично запрыгали чёрные точки, закружились в бесноватом танце, словно профессиональные артисты, и медленно оборачиваешься, ловя нахальный взгляд нового одноклассника. Ждёшь, пока он приблизится, но парень стоит на месте, как вкопанный, и лишь продолжает буравить неприятным, словно хлыст, взглядом.
И внутри внезапно рождается диссонанс, от которого так странно себя ощущаешь — доселе ни разу не приходилось тебе испытывать подобного — всегда всё было определённо и однозначно, но сейчас не можешь решить: приблизиться ли тебе самой, или же просто пойти своей дорогой, наплевав на собственное необъяснимое желание скрыть всю информацию о себе, кроме имени и школы, куда, по воле судьбы, вынуждены ходить вы оба.
— Что тебе опять нужно, Чон? — твой голос показался бы грубым, но пустого в сказанном слишком много, чтобы негатив просочился сквозь.
Парень лишь вскидывает вверх ладонь с зажатой в ней книгой, которую ты выронила, когда он вновь нарушил твоё личное пространство, непозволительно приблизившись. И вновь ты теряешься от того, что просто не понимаешь, как правильно поступить. Но одноклассник всё решает за тебя.
— Держи и не благодари, — проговаривает Чонгук, растягивая гласные в каждом слове, когда, в очередной раз сократив между вами расстояние, нагло обхватывает твою ладонь и вкладывает в неё твоего «Повелителя мух», — жду завтра домашку, Ше-еро-он, — буквально на распев произносит твоё имя, и исчезает последней звездой в небесном беспорядке этого бесконечного потока людей, всё также куда-то спешащих.
***
Ты ненавидишь ночь, ведь в каждую ныряешь, словно в кипящий котел боли, похоти и разврата. Адское пламя всегда одинаково разгорается, заставляя корчиться от ожогов, шипящего звука плавящейся кожи, запаха закипающей от высоких температур крови. От всего этого тошнит и хочется разодрать себе глотку, только запрет любых действий, противоречащих слову твоей матери, острым лезвием над твоей шеей — в любую минуту сорвётся вниз и вновь окунёт в море безграничных страданий.
Чужие потные ладони, мокрый язык и тяжёлое тело лишают кислорода, безжалостно выбивают его из твоих лёгких, заставляя лишь немой рыбкой хлопать непослушными губами в безмолвных просьбах о помощи, в молчании криков о том, чтобы спасли, вытащили из этого кошмара.
И тебе бы уже сознание потерять от осознавания сложности ситуации, от понимания жестокости и безнравственности самого ближнего окружения, но последствия слишком непредсказуемы, с чересчур импульсивным характером, пугают до последней стадии безумия.
Отворачиваешься, в попытке избавить себя от – до зуда в пальцах неприятного – прикосновения чужих губ к твоим, но неудачно всё. Тебе не сбежать, не спрятаться. Единственный выход — отвлечь себя мысленно. И судорожные попытки зацепиться хоть за что-нибудь увенчались бы провалом, если бы в крайний миг за закрытыми веками в балетных па сумасшествия лицо навязчивого одноклассника не вырисовалось так чётко и ясно, так точно и отчетливо.
И сегодняшней ночью этот приставучий до нелепости парень с наглой ухмылкой и неведением о личном пространстве стал твоим якорем, последней окровавленной нитью, связавшей тебя с гранью меж нормальностью и безумием.
— Ты сегодня плохо старалась, — раздаётся у тебя над ухом хриплый ненавистный шёпот одного из, кажется, миллионов, и живот скручивает, а лёгкие сжимаются как при эмболии, и ты вновь теряешь связь с отстранением от ужасной реальности, — но на этот раз я ничего не скажу твоей матери, — тебя целуют в лоб, и ты едва подавляешь в себе желание стереть чужое отвратительное касание со своей синеватой в предрассветной мгле, рассеянной по комнате, и блестящей от пота в блеске ещё не погашенных уличных фонарей кожи.
И лишь когда вокруг всё стихает, ты неистово принимаешься ногтями царапать свой лоб, в тщетных попытках избавиться от осадка чужого касания. Тебе нужно в душ, нужно просто смыть с себя всё то, что не твоё и тебе никогда не принадлежало, всё то, что в дар оставляют тебе эти засаленные мужики с туго набитыми кошельками.
Но ночь ещё не закончена. Ты лишь на первом круге своего ада.