20 Часть
Глава от лица Эндрю
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Но не громкий, оглушительный, а приглушенный, глухой – как выстрел из пистолета с глушителем. Убийство, которое никто не услышал, кроме меня.
Я не двинулся с места. Стоял посреди своего кабинета, залитого вечерним солнцем, которое теперь казалось не теплым, а колючим, выжигающим. Воздух был густым от невысказанных слов и видимых только мне призраков. От нее остался запах – не парфюма, а чего-то неуловимого: осенней листвы, горького кофе, боли. Он висел между ароматами лаванды и дорогого дерева, как чернильная клякса на шелке.
«Прости. Я... я действительно не знал».
Мои слова, жалкие, пустые, все еще звенели у меня в ушах. Что они значили? «Прости, что сломал тебе жизнь? Прости, что ушел, оставив тебя в аду, о котором даже не подозревал? Прости, что дышал, пока ты... пока ты резала себя в темноте, потому что я был слишком труслив, чтобы остаться и разбираться?»
Я посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые только что касались ее кожи, прикрепляли датчики к ее груди – к той груди, которую я когда-то знал наизусть, каждую родинку, каждый изгиб. Они дрожали. Холодные, уверенные пальцы кардиолога, дрожали. Я сжал их в кулаки, вогнал ногти в ладони, пока не почувствовал почти физическую боль. Это было ничто по сравнению с той болью, что я увидел в ее глазах. Нет, не в глазах. Она не позволила мне увидеть боль в глазах. Она позволила увидеть ее только на запястье. В тех белесых, тонких линиях, как дорожная карта отчаяния.
«Бесплодна».
Слово ударило в солнечное сплетение снова, вышибая воздух. После того случая. После меня. После нашего краха. Я закрыл глаза, и меня накрыло волной памяти, которую я годами держал за крепким шлюзом.
И я не знал. Я даже не пытался узнать. Стерев ее из своей жизни, как ошибочную запись, я посчитал тему закрытой.
А она приехала. Из Нью-Йорка. Ко мне.
Зачем?
Вопрос пронзил меня, как раскаленная спица. Администратор сказала, что запись была через общий кол-центр сети клиник. Она могла выбрать любую. Но выбрала эту. В этот город. В этот кабинет. Не могло же быть случайностью?
Что она хотела? Увидеть, как я преуспел? Бросить мне в лицо свое разбитое существование? Или... или в этом безумном жесте был крик? Крик, который никто, кроме меня, не мог услышать?
Сердце, мое собственное, здоровое, натренированное сердце, забилось неровно, тяжело. Я подошел к окну, уперся лбом в прохладное стекло. Внизу, на парковке, мелькнула одинокая фигура. Она шла к машине, не оглядываясь, прямая, как струна. Маленькая, хрупкая, несущая в себе целую вселенную боли, которую я помог создать. Я проследил за ней взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Мир снова расширился до размеров кабинета, города, жизни. Но он уже не был прежним. В нем образовалась трещина. И сквозь нее сочилось прошлое.
Оставшееся время до конца приема я механически заполнял документацию. Последний пациент был отменен. Я нажал кнопку, сообщил администратору, что ухожу. Мои движения были автоматическими. Я снял белый халат, повесил его на крючок, долго смотря на этот символ моей защищенности, моей власти, моего отстранения. Сегодня он не сработал.
Дорога домой пролетела в тумане. Руки сами вели машину по знакомым магистралям, а в голове крутилась одна и та же пластинка. Ее лицо, когда она вошла. Шок. Не ее – мой. А потом – маска. Та самая, которой я когда-то научил ее пользоваться. «Не показывай слабость, Эмили. Мир съест». Боже, как же я был слеп и жесток. Она научилась. Научилась так хорошо, что смогла прийти ко мне и говорить ровным, ледяным голосом, пока под рукавом блузки...
Я резко свернул на съезд, чуть не задев отбойник. Мне нужно было успокоиться.
Дом. Наш дом. Современная вилла в престижном районе. Покупка Кейси. Вернее, ее идея, мои деньги. Я загнал машину в гараж, несколько секунд сидел в темноте, оттягивая момент. За дверью в дом – другая жизнь. Та, которую я построил, чтобы забыть первую.
Войдя, я сразу наткнулся на запах дорогого лака для ногтей и сладких духов. И на голос.
— Энди, наконец-то! Я звонила тебе сто раз! Ты представляешь, эта дура из салона сделала мне не тот оттенок мелирования! Я выгляжу как дешевая...
Кейси выскочила из гостиной, размахивая телефоном с фотографией ее волос. Она была в шелковом халате, на котором были роскошный перья и стразы, ее идеальное лицо было искажено гримасой недовольства. Длинные, замысловато украшенные ногти, которые она так любила и которыми никогда ничего не делала, сверкали в свете люстры.
— Я за рулем был, — глухо ответил я, проходя мимо нее к кухне.
— Ну и что? Ты мог перезвонить! Мне пришлось самой разбираться, я устроила им такую сцену, что они переделают всё завтра бесплатно и еще подарочный сертификат дадут! — она следовала за мной по пятам, как настойчивая, красивая муха.
Я открыл холодильник. Полки ломились от дорогих сыров, йогуртов в стеклянных банках, готовых салатов от шеф-повара. Не было ничего простого. Ничего домашнего. Я резко захлопнул дверцу.
— Есть что-нибудь горячее?
— Горячее? — Кейси засмеялась, как будто я спросил про полет на Луну. — Милый, у нас же договоренность. Я не готовлю. Это портит кожу рук и ногти. Ты сам говорил, что нанимать повара – лучшее решение.
— А где этот повар сегодня? — в моем голосе прозвучала сталь, которой там не было уже много лет.
— У него выходной! Что за тон? Ты что, на работе облажался? — она подошла ближе, пытаясь заглянуть в глаза. Ее парфюм ударил в нос, густой, удушающий.
Облажался. Да, Кейси. Облажался по-крупному. Не на работе. В жизни.
— Я просто хочу поесть, — сквозь зубы произнес я. — Просто... нормальную еду.
— Ну так сходи в ресторан! Или закажи! В чем проблема? — она пожала плечами, ее раздражение сменилось легким недоумением. — У тебя что, день тяжелый был? Погладь меня по спинке, а я расскажу, как я этого идиота-стилиста...
— Заткнись...!
Голос вырвался сам, низкий, хриплый, полный такой ярости, что Кейси отшатнулась, широко раскрыв глаза. В них было не столько испуга, сколько оскорбленного изумления.
— Что... что с тобой?!
— С меня хватит! — я прошелся по кухне, сметая со стола пачку каких-то счетов. — Хватит этого цирка! Хватит этих ногтей, этих салонов, этих истерик из-за волос! Я устал, понимаешь? Я прихожу домой, а здесь не дом, а витрина! И в этой витрине сидит надутая кукла, которая только и делает, что тратит мои деньги и ноет!
— Как ты смеешь?! — ее голос взвизгнул. — Ты сам сказал, что я могу не работать! Ты сам сказал, что хочешь, чтобы я была красивой и ухоженной! Я исполняю свою часть договора, Эндрю! Я создаю тебе образ успешного человека! Ты думаешь, клиенты приходят к тебе, унылому зануде? Нет! Они приходят к доктору Уильямсу, у которого такая жена! Это инвестиция!
— Инвестиция? — я захохотал, и звук был горьким, как полынь. — В пустоту! Ты пустота, Кейси! Красивая, благоухающая, дорогая пустота! А я... я просто банкомат с медицинской лицензией!
Она остолбенела. Никогда за все три года брака я не позволял себе такого. Я был всегда сдержан, немного отстранен, обеспечивал ее материально и не лез в ее дела. Это устраивало нас обоих. Вернее, я так думал. А сейчас из меня вырывалось что-то темное, копившееся годами. Но это была не просто злость на нее. Это была злость на себя. На эту жизнь-имитацию. На то, что я променял живую, ранимую, настоящую Эмили на эту... картинку.
— Ты с ума сошел, — прошептала она, но в ее глазах зажегся знакомый, хищный огонек. Она подошла ближе, несмотря на мою ярость. Ее рука с этими дурацкими ногтями легла мне на грудь. — Ладно, ладно... Ты правда устал. Напряженный день. Давай... забудем про еду. — Голос стал низким, соблазняющим. Она прижалась ко мне всем телом, заглядывая в глаза. — Давай лучше займемся любовью. Это лучший релакс. Я надела то белье, которое ты любишь...
Когда-то, может быть, это и сработало бы. Механический способ сбросить напряжение. Но сейчас ее прикосновение вызвало во мне острое, физическое отвращение. На фоне памяти о бледной, иссеченной шрамами коже Эмили, ее гладкая как фарфор сексуальность казалась пошлой и фальшивой.
Я легонько, но недвусмысленно отстранил ее, взял за плечи и отодвинул от себя.
— Нет, Кейси.
— Что «нет»? — она снова вспыхнула.
— Я сегодня посплю на диване. Мне нужно побыть одному.
— На диване?! Ты что, совсем...
— Я сказал, НЕТ! — мой голос не повысился, но в нем прозвучала такая окончательность, что она замолкла, ее губы сложились в тонкую, злую линию.
Она смерила меня взглядом, полным ненависти и расчета.
— Хорошо. Как знаешь. Но завтра мы поговорим об этом. Серьезно. И о моей новой кредитной карте тоже.
С этими словами она развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью.
Тишина, наступившая после ее ухода, была громче любого скандала. Я стоял посреди безупречной кухни в безупречном доме и чувствовал себя абсолютно чужим. Посторонним. Как будто я зашел не в свою жизнь, а на дорогую, бездушную выставку.
Я прошел в гостиную, тяжело рухнул на диван, который стоил как хорошая машина, и был таким же неудобным. Уставился в потолок.
Эмили.
Ее образ встал перед глазами. Не сегодняшняя, замкнутая и колючая. А та, что была раньше. Та, что смеялась, запрокинув голову, и в уголках ее глаз собирались лучики. Та, что могла часами рассказывать о какой-то старой книге, которую нашла на блошином рынке или же про злобного прокурора, который возненавидел её после того как она выиграла дела против него. Та, что готовила мне прекрасную пасту, после которой мы первый раз поцеловались. Она была живой. Настоящей. Со всеми ее трещинами, страхами и болями в голове. Она чувствовала все слишком остро, слишком глубоко. А я... я испугался этой глубины. Испугался ответственности за ее хрупкий мир. Мне было проще уйти в работу, в рациональность, в молчание. А потом – уйти совсем. Спасая себя. Убивая ее.
«Бесплодна».
Это слово теперь звучало для меня не как медицинский термин. Оно звучало как метафора. Она была бесплодна для радости. Для счастья. Для жизни. После меня. Я не просто ушел. Я выжег в ней почву.
И сегодня она пришла показать мне пустыню.
Зачем?
Вопрос жгло мозг. Месть? Слишком сложно для мести. Слишком... лично. Она могла бы прислать письмо. Позвонить. Нет. Она приехала. Легла на мою кушетку. Позволила мне увидеть свои раны. В прямом и переносном смысле.
Что, если... что, если это был не жест обвинения? А жест... доверия? Последнего, отчаянного крика? «Вот что ты со мной сделал. Теперь ты знаешь. И что ты будешь делать?»
А что я сделал? Я сказал «прости». Выписал рецепт. И отпустил ее. Снова.
Сердце сжалось в грудной клетке тупой, ноющей болью. Не сердечной. Душевной. Той, что я годами глушил работой, деньгами, этим браком-сделкой. И вот защитные слои треснули. И из-под них вырвалось то, что, как я думал, давно умерло. Не просто вина. Не просто раскаяние.
Это была любовь.
Страшное, неуместное, запоздалое осознание. Я все еще любил ее. Не память о ней. А ее саму. Ту, которая выжила, несмотря ни на что. Которая пришла сюда, с гордо поднятой головой и изрезанными венами. Сильную и сломленную одновременно. Моя Эмили. Которая больше не моя. И никогда уже не будет.
Но я не мог просто отпустить. Не сейчас. Не после того, что увидел.
Я всегда жил одной фразой "Если вы любите кого-то, отпустите его на свободу, если он вернётся, он всегда был ваш, а если нет - то никогда ваш и не был".
Если она вернулась, значить она моя судьба...
Я вскочил с дивана, схватил телефон. Мои пальцы дрожали, когда я искал в своем телефоне её номер. Эмили. Нашел. Я не думаю что она сменила номер, хотя прошло чёртовых 7 лет. Я не рискнул позвонить, но рискнул отправить SMS. Коротко, по-деловому: «Эмили, это Эндрю. По техническим причинам часть данных с ЭКГ не сохранилась. Не могла бы ты завтра с утра перезвонить в клинику, чтобы мы все перепроверили? Это важно для точности диагноза».
Ложь. Наглая, прозрачная ложь. Данные сохранились идеально. Но мне был нужен предлог. Хоть какая-то ниточка.
Я отправил сообщение и замер, стиснув телефон в руке, как тонущий – соломинку. Минуты тянулись мучительно. Ответа не было.
Я представил ее, читающую это. Ее тонкие губы, складывающиеся в презрительную усмешку. Она поймет. Она всегда была умнее меня. Поймет и проигнорирует. И будет права.
Я бросил телефон на диван и снова начал метаться по комнате. Что я делаю? Я разрушаю все, что построил. Свой покой. Свой брак ,какой бы фальшивой ни была его основа. Я лезу в ее жизнь, в которую не имею права. Я – причина ее боли. Мое присутствие может только усугубить все.
Но я не мог остановиться. Мысль о том, что она сейчас одна, в гостиничном номере в этом чужом для нее городе, со своими шрамами и своим приговором... Она невыносима.
Телефон на диване вздрогнул, издав короткий вибро-сигнал.
Я бросился к нему, почти поскользнувшись на гладком полу.
На экране горело одно слово: «Хорошо, завтра к 10 буду)».
И больше ничего.
Это было все. Но для меня это было целой вселенной. Она дала шанс. Крошечную, почти невидимую лазейку.
Завтра. Утром.
Я опустился на диван, уткнув лицо в ладони. Во мне боролись страх, надежда и всепоглощающее чувство вины. Я не знал, что буду говорить ей завтра. Не знал, что могу предложить. Но я знал одно: я не могу позволить ей снова просто уйти. Не на этот раз. Даже если возможно она ненавидит меня. Даже если единственное, что я заслужу – это ее презрение. Я должен попытаться. Должен что-то сделать. Хотя бы узнать, как она живет все эти годы. Хотя бы... попытаться помочь. Не как врач. Как человек, который когда-то клялся любить её всегда. Я нарушил эту клятву. Может быть, сейчас пришло время хотя бы попытаться искупить свою вину перед ней. Не для того, чтобы вернуть ее. Это было бы слишком самонадеянно. А для того, чтобы она... чтобы она просто выжила. Настоящей, живой. Чтобы шрамы на ее запястье остались последними.
Я поднял голову и посмотрел в огромное панорамное окно. За ним сиял ночной город, море огней, символ успеха, к которому я так стремился. Но сейчас этот блеск казался пустым и холодным. Где-то там, среди этих огней, была она. Моя бывшая боль. Моя бывшая любовь. Которая, как оказалось, никогда не была «бывшей». Она просто дремала, придавленная чувством вины и ложным ощущением, что я двигаюсь вперед.
А теперь проснулась. И тишине в моей безупречной, выхолощенной жизни пришел конец.
Завтра начиналось что-то новое. Или что-то очень старое, давно забытое. Я боялся этого завтра. Но впервые за многие годы я чувствовал – я жив. По-настоящему. Со всей болью, со всем страхом, со всей этой невыносимой тяжестью в груди.
Это было чувство Эмили. И теперь оно было моим.
However far away
(Как бы далеко ты ни былa)
I will always love you
(Я всегда буду любить тебя)