21 Часть
Дверь кабинета закрылась за мной с тихим, но безжалостным щелчком. Тот самый звук. Тот самый финальный аккорд. Я стояла в идеальном, бесшумном коридоре, прислонившись спиной к холодной, гладкой стене. Казалось, она была единственной реальной, твердой вещью во всем этом мире из дорогого дерева, мягкого света и приглушенных голосов.
Внутри была пустота. Та самая, которую я так долго взращивала и превращала в свою крепость. Пустота после Марка. После решения уйти, выжечь все дотла и начать с чистого, пусть и холодного, листа. Эта пустота была моим спасением. В ней не было боли, потому что в ней не было ничего. Ни чувств, ни воспоминаний, ни надежд.
Но сейчас... сейчас внутри была не та пустота. Это была другая пропасть. Горькая, едкая, наполненная едким дымом от сожженных мостов, которые, оказывается, тлели все эти годы. Я приехала, чтобы увидеть его. Чтобы закрыть гештальт. Материализовать призрак, посмотреть ему в глаза и понять, что он – просто человек. Успешный, холодный, чуждый. И уйти.
Я увидела. Он был успешным. Он был холодным. Но в тот момент, когда его пальцы замерли над моими шрамами, а в его глазах вспыхнула не врачебная отстраненность, а настоящая, человеческая боль... что-то во мне рухнуло. Его маска треснула. И сквозь трещину я увидела не того бездушного карьериста, который ушел, хлопнув дверью. Я увидела того, кто... пожалел. Кого ранило увиденное.
И эта его жалость, это раскаяние... Они были последним, чего я хотела. И единственным, что он мог мне дать. Не любовь. Не страсть. Не «давай начнем все сначала». Просто сожаление. Как по разбитой вазе, которую уже не склеить.
Цель достигнута. Призрак материализовался, увидел последствия и проявил слабость. Я должна была чувствовать триумф. Или хотя бы горькое удовлетворение. Но я чувствовала только опустошение, в тысячу раз более мучительное, чем то, с которым я приехала. Потому что теперь я знала – он не равнодушен. Он помнит. И ему больно. И эта его боль, почему-то, ранила меня сильнее, чем его былое равнодушие.
Я оттолкнулась от стены и пошла по коридору. Ноги были ватными, но я заставила их двигаться ровно, уверенно. Мимо улыбающейся администраторши, мимо белоснежных диванов и кресел, мимо аквариума с молчаливыми, яркими рыбками. Я вышла на улицу, и калифорнийское солнце ударило мне в глаза, ослепительное, чужое, бездушное в своем вечном оптимизме.
Арендованная машина, безликая ауди, ждала на парковке. Я села за руль, завела двигатель и несколько минут просто сидела, уставившись в точку на чистом, нагретом капоте. Руки на руле все еще пахли спиртом от датчиков. Или это был запах его кожи, смешанный с антисептиком? Я поднесла ладонь к лицу, вдыхая этот противоречивый, сводящий с ума аромат – медицины и воспоминаний.
Поездка в отель слилась в одно цветное, шумное пятно. Я ехала на автопилоте, поворачивала, где навигатор приказывал, не видя ничего вокруг. В голове стучало, как набат: «Он видел. Он видел. Он видел шрамы. Он знает. Он пожалел. Прости... Я не знал...»
Отель был хорошим, но не роскошным. Я специально выбрала что-то нейтральное, безликое, чтобы не отвлекаться. Номер на высоком этаже с видом на город и далекие горы. Я щелкнула картой-ключом, вошла и, наконец, когда дверь захлопнулась, отгородив меня от всего мира, позволила своему телу сделать то, чего оно требовало с момента, как я увидела его спину в белом халате.
Я медленно сползла по двери на пол, прислонившись к ней спиной. Колени подтянула к груди, обхватила их руками. И тогда пошла первая волна. Не плач. Сначала это был просто тихий, прерывистый стон, вырывавшийся из самой глубины горла. Потом затряслись плечи. Потом в глазах зарябило, и мир поплыл.
И тогда хлынули слезы. Тихие, беззвучные, но такие бесконечные, что казалось, я сейчас иссякну, иссушусь, превращусь в горсть пыли на этом безвкусном ковровом покрытии. Я плакала не из-за диагноза. Не из-за шрамов. Не из-за своего бесплодия. Я плакала из-за него.
Из-за того, как сильно я по нему скучала.
Все эти семь с половиной лет я носила эту скуку, эту тоску, как застарелую, ноющую рану. Я прикрывала ее работой, потом разводом с Марком, потом новой, еще более бешеной работой, путешествиями в одиночку, книгами, вином, случайными, ничего не значащими связями. Я думала, что похоронила это чувство. Что превратила его в пепел, который лишь изредка, в самые темные ночи, колол мне легкие.
Но сегодня, увидев его, я поняла – ничего не закончилось. Ничего не прошло. Я просто научилась с этим жить. Как с хронической болезнью. А сегодня случилось обострение. Острая, невыносимая фаза.
Я скучала по его утреннему дыханию, смешанному с запахом кофе. По тому, как он морщил лоб, читая медицинские журналы. По его редкой, неожиданной улыбке, которая преображала все его строгое лицо. По его рукам – уверенным, сильным, теплым. По тому, как он мог молча просто обнять меня, когда мне было плохо, и весь мир на мгновение вставал на место. Я скучала по тому человеку, которым он был до того, как карьера и амбиции высосали из него все соки. По тому человеку, который, как мне казалось, любил меня.
И самое ужасное – сегодня, в кабинете, в том моменте, когда его профессиональная броня дала трещину, я увидела проблеск того самого человека. На миг. Только на миг. И этого мига было достаточно, чтобы моя защитная оболочка рассыпалась в прах.
Я рыдала, уткнувшись лицом в колени, пока не начало сводить от напряжения мышцы спины и не пересохло горло. Потом я поднялась, на ногах качаясь, как пьяная, и побрела в мини-бар. Там, среди маленьких бутылочек джина и водки, стояла одна, нормального размера, бутылка калифорнийского каберне. Я вытащила ее, нашла безликий стеклянный бокал на столике, открутила пробку, руки тряслись так, что я едва справилась, и не наливая в бокал, поднесла горлышко ко рту.
Первым же глотком я чуть не закашлялась – вино было терпким, кисловатым. Но я не остановилась. Я пила большими, жадными глотками, чувствуя, как по горлу разливается тепло, а за ним приходит желанная, тупая волна. Я пила, чтобы затопить эту боль. Чтобы приглушить этот вопль внутри. Чтобы забыть выражение его глаз, когда он смотрел на мои запястья.
Я осушила почти половину бутылки залпом. Голова закружилась, в висках застучало, но острая грань паники начала слегка сглаживаться, превращаясь в тяжелую, алкогольную тоску. Я поставила бутылку на стол, чуть не опрокинув ее, и, держась за стены, добралась до дивана.
Провалилась на него, уткнувшись лицом в жесткую, прохладную ткань. Телевизор висел на стене напротив. Дистанционный пульт валялся рядом на подушке. Я схватила его, почти не глядя, включила телевизор и начала листать каналы. Мелькали кричащие рекламы, новости с улыбающимися дикторами, какой-то сериал. Мне было нужно что-то... другое. Что-то, что не требовало думать. Что-то знакомое до боли.
И я наткнулась на него. «Forrest Gump». Фильм шел уже почти час, была сцена, где Форрест бежит через весь США, и за ним тянется толпа последователей. Я всегда задумывалась над этой сценой. А сейчас просто уставилась на экран, позволив изображению и звуку заполнить пустоту в голове.
Форрест бежал. Просто бежал. Куда? Зачем? «Я просто бежал», – говорил он. У меня перед глазами встал образ – не Форреста, а себя. Последние семь лет. Я просто бежала. От боли. От воспоминаний. От себя. Как он. Без цели. Просто чтобы не останавливаться. Потому что если остановиться, то настигнет все, от чего ты убегаешь.
А потом на экране появилась Дженни. Моя любимая, ненавидимая, бесконечно понятная Дженни. С ее сломанной душой, ее попытками убежать, ее саморазрушением. Она искала любви в объятиях не тех мужчин, искала забвения в наркотиках и музыке, и все время бежала от единственного человека, который любил ее просто за то, что она есть. От Форреста.
Я смотрела на ее измученное, красивое лицо, на ее глаза, полные такой тоски и потерянности, и видела в них свое отражение. Не буквально. У меня не было детства, как у нее. Но эта внутренняя разруха, это ощущение, что ты недостоин настоящей, тихой любви, потому что внутри все сломано... Это было про меня. Про то, как я бежала от Эндрю, даже когда он был рядом. Как я своими страхами, истериками, требованием невозможного сама рыла пропасть между нами. А потом, когда он ушел, я поняла, что оттолкнула от себя единственную настоящую вещь в своей жизни. И начала резать свою кожу, потому что боль внутри была сильнее, и ее нужно было выпустить.
И Форрест... Эндрю никогда не был Форрестом. Он был умным, амбициозным, сложным. Но в его любви... вначале, в самые лучшие моменты, была что-то от этой простой, непоколебимой форрестовской преданности. Он видел во мне что-то хорошее, даже когда я сама этого не видела. А потом перестал видеть. Или я перестала ему это показывать.
Сцена, где Дженни бросает камни в дом своего детства, а потом плачет, рыдая, на лужайке... У меня снова подступили слезы к горлу. Я понимала ее. Каждую слезу. Желание разрушить источник своей боли, даже если это часть тебя самой.
Я досмотрела фильм до конца, до тихой, печальной сцены на автобусной остановке, где Форрест говорит: «Я скучаю по тебе, Дженни. Где бы ты ни была, я надеюсь, у тебя все хорошо». И я снова разрыдалась. Тихо, уже без истерики, просто от этой вселенской, безнадежной грусти, которую фильм вытащил наружу и смешал с моей собственной.
Было уже глубоко за полночь. Бутылка вина стояла почти пустая. Голова тяжелая, глаза распухшие, густое, тягучее отчаяние сменилось какой-то странной, опустошенной апатией. Я собиралась доползти до кровати и провалиться в беспамятство, когда на тумбочке вибрировал и засветился экран моего телефона.
Сообщение. В такое время? Марк? Нет, мы не общались. Коллега? Маловероятно.
С каменным лицом я потянулась за телефоном. И прочла имя отправителя.
Эндрю.
Весь воздух из легких вышел разом. Сердце, это предательское, больное сердце, замерло, а потом ударило с такой силой, что я аж вскрикнула. Я уставилась на эти два слова на экране, не веря глазам.
«Эмили, это Эндрю. По техническим причинам часть данных с ЭКГ не сохранилась. Не могли бы вы завтра с утра перезвонить в клинику, чтобы мы все перепроверили? Это важно для точности диагноза.»
Я перечитала. Один раз. Два. Три.
«По техническим причинам...» Ложь. Наглая, прозрачная, детская ложь. В его клинике, где все пахло деньгами и совершенством, где даже воздух, казалось, был профильтрован, «данные не сохранились»? Не верю. Ни на секунду.
И тогда до меня начало доходить. Это не про данные. Это не про диагноз.
Это он. Он не мог отпустить. Увидев то, что увидел, услышав то, что услышал... он не смог просто выписать рецепт и забыть. Он написал. Он нашел мой номер. Он придумал этот жалкий, неуклюжий предлог.
И это значило... это значило, что я не ошиблась. Трещина в его броне была настоящей. Его боль, его сожаление – не сиюминутной слабостью. Они были достаточно сильны, чтобы заставить его сделать этот шаг. Нарушить правила. Нарушить границы. Рискнуть.
Внезапная, дикая, совершенно иррациональная волна надежды захлестнула меня с головой. Она была такой сильной, такой яркой, такой болезненной после многих лет темноты, что я снова расплакалась. Но теперь это были другие слезы. Не слезы отчаяния и тоски. А слезы... облегчения? Счастья? Я не знала. Они текли по моему лицу горячими, солеными потоками, и я даже не пыталась их сдержать.
Он написал. Он хочет, чтобы я снова пришла к нему. Он дает шанс. На что? Я не знала. Не могла думать. Но он протянул руку. Сквозь семь с половиной лет молчания, сквозь боль, сквозь гордость – протянул эту ниточку, замаскированную под деловое сообщение.
Мои пальцы, все еще влажные от слез, затряслись над экраном. Что ответить? Расколоться? Написать «Я знаю, что ты врешь»? Спросить «Зачем тебе это на самом деле?» Нет. Слишком рискованно. Слишком прямо. Я могла спугнуть его. Он и так сделал шаг, огромный для такого, как он.
Нужно было сыграть по его правилам. Принять эту игру. Дать ему то, чего он, кажется, хочет – формальный предлог для нового контакта.
Я вытерла ладонью лицо, сделала глубокий, дрожащий вдох и набрала ответ. Коротко. Просто. Без эмоций. Такая же деловая, как и он.
«Хорошо, завтра к 10 буду)».
Я отправила и сразу же уронила телефон на грудь, как будто он был раскаленным. Лежала, глядя в потолок, чувствуя, как бешено колотится сердце. Аритмия? Наверное. Стресс? Несомненно. Но также... предвкушение. Жуткое, сладкое, опасное предвкушение.
Завтра. В десять. Не «перезвоните», а «буду». Я сама назначила время. Сама вступила в эту игру.
Что будет завтра? Он попытается заговорить? Спросить о шрамах? О жизни? Или просто молча сделает новую ЭКГ и снова отпустит?
Неважно. Потому что завтра я снова увижу его. И на этот раз... на этот раз я буду готова. Не в броне равнодушия, в которую сегодня едва успела облачиться. А в чем-то другом. Более честном? Более уязвимом? Я не знала.
Но я знала одно – та пустота, что была во мне час назад, теперь была заполнена. Не спокойствием. Нет. Тревогой, страхом, дикой надеждой и этим дрожащим, невероятным чувством, что что-то сдвинулось с мертвой точки. Что наша история, которая, как я думала, закончилась тем хлопком двери много лет назад, возможно, имеет еще одну главу. Или хотя бы эпилог.
Я допила последний глоток вина из бутылки, поставила ее на пол. Голова была тяжелой, тело – разбитым, но внутри горел маленький, упрямый огонек. Огонек, который я считала давно потухшим.
Завтра. В десять.
Я повернулась на бок на диване, укрылась декоративным пледом и закрыла глаза. Перед сном в голове пронеслись последние кадры «Форреста Гампа» – белое перо, летящее в небе. Символ судьбы, случая, надежды.
Мое перо, сорванное ветром семь с половиной лет назад, казалось, снова закружилось в воздухе. Куда оно упадет завтра – я не знала. Но впервые за долгое время я смотрела на его полет не с безнадежностью, а с затаенным дыханием.