19 Часть
В клинике пахло не больницей, а дорогим ковром, лавандой из диффузора и легким запахом свежесваренного кофе. Все было слишком идеально, слишком бесшумно и благополучно. Я сидела, сжимая в руках кожаную папку с результатами анализов, которые привезла с собой. Каждую секунду я напоминала себе: дышать ровно, лицо – маска спокойствия. Он не должен увидеть ни тревоги, ни боли, ни этой дурацкой, унизительной надежды, что пульсировала где-то глубоко внутри. Он не должен подумать, что все эти годы мне было плохо без него. Что он что-то значит. Он – просто врач. Я – просто пациентка. Дело, которое нужно закрыть.
Когда администратор назвала мою фамилию, я поднялась на ватных ногах. Дверь кабинета была из светлого дерева. Я вошла.
И мир сузился до точки. До него.
Он сидел за компьютером, отвернувшись к окну, залитому калифорнийским солнцем. Высокая спина в белом халате, знакомый наклон головы. Он обернулся. И увидел меня.
Удивление на его лице было настолько чистым и немедленным, что не оставляло места для сомнений – он не знал, что приду именно я. Он не ждал. Его глаза, те самые, которые я хранила в памяти, широко распахнулись. В них пронеслась целая буря: шок, растерянность, что-то еще, быстро задавленное профессиональной сдержанностью.
— Эмили, — произнес он, и его голос, такой знакомый и в то же время чужой, слегка дрогнул. Он не встал. Просто смотрел, как будто видел призрак.
— Привет — кивнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал сухо и деловито. — У меня назначен прием.
Он медленно кивнул, отодвигая от себя клавиатуру. Его движения стали осторожными, будто в комнате была хрупкая, опасная вещь.
— Да... конечно. Прошу, садись.
Начался осмотр. Он задавал вопросы механически, глядя в мои бумаги, а не на меня. О характере боли, о нагрузках, о сне, о кофеине. Я отвечала четко, как на допросе. Да, стрессовая работа. Нет, не сплю достаточно. Да, злоупотребляла кофе. Мы говорили, как два робота, исполняющих скрипт. Воздух между нами трещал от невысказанного.
— Мне нужно сделать кардиограмму, свежую, — наконец сказал он, вставая. — Прибор тут. Нужно снять... всё с верха. Возьми одноразовую пеленку, она лежит вон в том шкафчике.
Он показал на шкаф и отвернулся к аппарату, давая мне приватность. Руки дрожали, когда я расстегивала блузку. Я сняла ее, потом бюстгальтер, быстро подошла к деревянному стеллажу , взяла пеленку и вышла из-за ширмы.
— Ложись, пожалуйста, — его голос прозвучал приглушенно.
Я легла на кушетку. Он приблизился, его пальцы, холодные и уверенные, прикрепили датчики к моей груди, запястьям, лодыжкам. Его лицо было сосредоточено, взгляд прикован к монитору. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как бьется мое предательское сердце. Оно колотилось не от болезни. От его близости. От запаха его кожи, смешанного с запахом спирта. От семи с половиной лет молчания, которые висели между нами тяжелым, невидимым занавесом.
Он что-то записывал, затем, попросив меня повернуться, стал откреплять датчики с моих рук. И в этот момент, когда я подняла левую руку, рукав халата соскользнул к локтю.
Время остановилось.
Его пальцы замерли в воздухе в сантиметре от моей кожи. Он смотрел. Смотрел на бледные, тонкие, но не стирающиеся линии, пересекавшие мое запястье. Старые шрамы. И новые, посвежее, – те самые, неглубокие, но многочисленные порезы, следы тех ночей отчаяния, когда боль внутри становилась невыносимой и требовала выхода наружу.
Я резко дернула руку. Но было поздно. Он видел.
Он медленно выпрямился. В его глазах не было ни ужаса, ни отвращения. Была только глубокая, бездонная печаль. И вопрос.
— Эмили... — он произнес мое имя не как врач, а как... как тот человек, который когда-то знал меня. — Это... из-за стресса? После... после всего?
Он не сказал «после меня». Но мы оба знали, о чем он.
Я не могла солгать. Не здесь. Не сейчас. Я смотрела в потолок, чувствуя, как предательские слезы жгут глаза. Я сжала веки, не давая им вырваться.
— Да, — прошептала я. — Были... тяжелые времена.
Он ничего не сказал. Просто стоял. Потом, тихо, как будто боялся спугнуть, сказал:
— Ложись ровно. Нужно снять показания еще раз.
Я повиновалась. Он снова наклонился, его пальцы снова коснулись моей кожи, но теперь его прикосновения были другими. Нежными. Почти... скорбными. Он закончил, отключил аппарат, помог мне сесть.
— ЭКГ показывает сильную аритмию на фоне истощения, — сказал он уже профессиональным тоном, отходя к своему столу. Он сел, глядя на экран, избегая моего взгляда. — Тебе нужен полный покой. Серьезно. Твое сердце... — он запнулся, — оно не выдержит такого темпа.
Повисло молчание. Он печатал что-то в компьютере. Потом, не глядя на меня, задал вопрос. Самый обычный, бытовой вопрос, который, должно быть, задавал десяткам пациентов. Но от него у меня внутри все оборвалось.
— У тебя наверное уже семья? Дети? — спросил он, и в его голосе прозвучала какая-то странная, неуверенная надежда. Или, может, это мне почудилось.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на экран, но я видела напряжение в его скулах. Он ждал ответа.
И тут что-то во мне сломалось. Маска спокойствия треснула. Я не могла больше играть. Не перед ним.
— Нет, — сказала я тихо, но очень четко. — Детей у меня нет. И не будет. Я бесплодна. После... после того случая. Гормональный сбой, последствия стресса, — я махнула рукой, и рукав снова съехал, открыв шрамы. — Врачи сказали, что это... навсегда.
Я произнесла это не как жалобу. Как констатацию факта. Как приговор, который мне давно вынесли.
Он замер. Его пальцы перестали стучать по клавиатуре. Он медленно повернулся ко мне. И впервые за весь прием посмотрел на меня по-настоящему. Не как врач на пациента. Как человек на человека, которого он когда-то... которого он сломал. Пусть и не нарочно. Пусть и не один.
В его глазах была настоящая, немедленная боль. Раскаяние? Сожаление? Не знаю.
— Эмили... Боже... Я не знал. Я...
— Не надо, — резко перебила я его, вставая и натягивая на себя блузку за ширмой. Голос снова стал жестким, ледяным. Я не могла вынести его жалости. Это было хуже, чем равнодушие. — Это просто медицинский факт. Не более того. Какие твои рекомендации?
Я вышла из-за ширмы, уже одетая, собирая свои вещи. Он сидел, смотря на меня, и его профессиональная маска была уничтожена. Он выглядел потрясенным. Сломанным.
— Покой, — глухо произнес он. — Полный. Никакой работы минимум на месяц. Лекарства я выпишу. Контрольный прием... через месяц. Здесь... или у себя, по месту жительства.
Я кивнула, не глядя на него, сунула рецепт в сумку.
— Спасибо.
— Эмили, подожди...
Я уже открывала дверь.
— Что?
Он встал, но не сделал шага ко мне. Просто стоял посреди своего безупречного кабинета, залитого солнцем, а на его лице была тень той ноябрьской ночи, которая навсегда осталась между нами.
— Прости, — тихо сказал он. — Я... я действительно не знал.
Я ничего не ответила. Просто вышла, тихо прикрыв дверь. Щелчок замка прозвучал так же окончательно, как когда-то в моем браке с Марком.
Я стояла в бесшумном коридоре, прислонившись к холодной стене. Внутри была пустота. Но не та, спасительная, что наступила после ухода от Марка. А другая. Горькая. Я приехала, чтобы закрыть гештальт. И закрыла его. Он увидел самые темные, самые беспомощные следы, которые он оставил на моей жизни. И это знание ранило его. Ненадолго, наверное. Но ранило.
Цель достигнута. Призрак материализовался, увидел последствия своих действий и... пожалел.
И теперь мне было еще хуже. Потому что его жалость была последним, чего я хотела. И единственным, что он мог мне теперь дать.
Я пошла прочь по коридору, к выходу, в ослепительное, чужое калифорнийское солнце. Путь назад только начинался.
Я хотела поставить точку.
Не зная, что она будет выглядеть
как его опущенные глаза и мои старые шрамы.