10 Часть
Сон был черным и безвоздушным, как погружение в густую-густую нефть. И из этой тьмы меня вырвало не звуком, а болью. Она пришла не постепенно, а ворвалась, взорвалась внутри черепа белым, режущим светом. Я проснулась от того, что застонала, даже не успев понять, где нахожусь.
Боль. Она была всепоглощающей, тотальной. Не просто головная боль. Это было ощущение, будто мою голову зажали в тиски, которые сжимались с каждым ударом сердца. Ритмично, неумолимо. В висках пульсировало и стучало, как будто по ним били раскаленным молотком. Но хуже всего были глаза. Ощущение, будто их начинили битым стеклом, осколками, и теперь каждый, самый мимолетный проблеск сознания, каждая попытка открыть веки — вгоняли эти осколки глубже в мозг.
Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Дыхание стало коротким, прерывистым. Я сжала пальцами виски, пытаясь физически сдавить, остановить это пульсирующее месиво, но это только усилило тошноту, подкатившую горлом.
Тишина в комнате была абсолютной, и от этого боль становилась только громче. Шум собственной крови в ушах превратился в оглушительный грохот.
Дверь в спальню отворилась беззвучно. В щелевидном проеме, едва приоткрывшемся, возникла полоска света из коридора. Она резанула по глазам, как лезвие, и я сдавленно вскрикнула, зажмурившись, отворачиваясь в подушку.
— Эмили?
Его голос был тихим, приглушенным, будто он специально говорил шепотом. Но для моих распираемых болью барабанных перепонок он прозвучал как удар.
— Свет... — выдавила я, не в силах сказать больше.
Я услышала, как дверь бесшумно закрылась, погрузив комнату обратно в желанную, целительную тьму. Осторожные шаги по ковру. Он подошел к кровати. Я чувствовала его присутствие, как более плотное, теплое пятно в темноте.
— Мигрень? — спросил он, и его голос был теперь совсем близко.
Я могла только кивнуть, уткнувшись лицом в прохладную хлопковую наволочку. Даже это движение вызвало новую волну пульсации в висках.
— Стрессовый приступ. Классика, — произнес он без тени удивления. Его пальцы, прохладные и сухие, очень осторожно коснулись моего запястья, нащупывая пульс. — Тахикардия. Ясно.
Он отнял руку.
— Лежи спокойно. Не двигайся. Я сейчас.
Я слышала, как он вышел, и через минуту вернулся. В воздухе запахло мятой и чем-то травяным. Он поставил что-то на тумбочку.
— Сейчас я дам тебе таблетку. Это не анальгетик, они бесполезны при такой стадии. Это специальное средство, триптан. Оно сужает расширенные сосуды в мозгу. Это единственное, что может помочь сейчас. Можешь проглотить?
Я с трудом приподнялась на локте. Мир закружился, и тошнота подкатила к горлу с новой силой. Он поддержал меня за спину, его рука была твердой и уверенной. В темноте он вложил мне в ладонь одну небольшую таблетку и поднес к губам стакан с прохладной водой.
— Маленькими глотками, — тихо скомандовал он.
Я проглотила таблетку, запивая водой, которая показалась невероятно вкусной, но каждый глоток отдавался болью в висках. Я рухнула обратно на подушку, обессиленная.
— Теперь самое трудное. Нужно подождать. Около получаса. Боль будет уходить постепенно.
Он снова сел на край кровати. Я чувствовала легкое прогибание матраса.
— Где именно болит? Виски? Лоб? Затылок?
— Все... — прошептала я. — Везде. Как будто голову разрывает. И глаза... в глазах иголки.
— Светобоязнь и фонофобия. Стандартные спутники. Сейчас я кое-что попробую. Не бойся.
Его пальцы снова коснулись моей кожи, на этот раз — висков. Он начал медленно, с невероятным, почти хирургическим вниманием, массировать их. Движения были нежными, но точными, по направлению от виска ко лбу. Давление было ровно таким, чтобы не причинять дополнительной боли, но и чтобы противостоять тому сжатию, что я чувствовала изнутри.
— Дыши, Эмили, — его голос был ровным, спокойным, как инструмент в руках анестезиолога. — Глубоко и медленно. Постарайся дышать в такт моим движениям.
Я пыталась. Слезы непроизвольно текли из глаз от боли и от этого странного, щемящего ощущения заботы. Никто так никогда не ухаживал за мной. Никто не видел меня в таком беспомощном, унизительном состоянии.
— Прости... — выдавила я.
— Молчи. Никаких извинений. Это физиология. Мозг, перегруженный адреналином и кортизолом, выдает вот такую реакцию. Ничего личного.
Он продолжал массаж. Спустя несколько минут он сменил тактику. Его пальцы переместились на шею, к основанию черепа. Он нашел какие-то точки, и когда надавил на них, по моему телу пронеслась странная волна — мурашки, смешанные с резким приступом боли, которая тут же начала отступать.
— Здесь скапливается все напряжение, — пояснил он, чувствуя мое непроизвольное вздрагивание. — Нужно его отпустить.
Потом он поднялся, ушел и вернулся с чем-то холодным и влажным. Он аккуратно положил мне на лоб и глаза салфетку, пропитанную холодной водой с несколькими каплями того самого мятного масла. Холод был божественным. Он притуплял остроту боли, превращая раскаленные иглы в просто давящую тяжесть.
— Лед мог бы помочь лучше, но резкий холод может спровоцировать спазм. Так безопаснее.
Мы сидели в темноте и тишине. Его руки, то массажируя виски, то снова смачивая прохладную салфетку, были моим единственным якорем в этом море агонии. Я сосредоточилась на его прикосновениях, на его ровном дыхании, на запахе мяты, перебивающем тошнотворный запах собственного страха.
Прошло, вероятно, минут двадцать. И я вдруг осознала, что молот в висках не исчез, но его удары стали тише. Гораздо тише. Раскаленное сверло в глазах остыло и превратилось просто в тупую, но терпимую боль. Я смогла открыть глаза, щурясь, но уже не чувствуя, что сейчас ослепну.
— Лучше? — его голос прозвучал как эхо из другого измерения.
Я кивнула, и на этот раз это движение не вызвало волны тошноты.
— Да... Да, спасибо. Больше не режет. Просто... болит.
— Хорошо. Это прогресс. Триптан начал работать. Теперь боль будет отступать, но медленно. Возможно, к утру пройдет совсем, оставив лишь ощущение разбитости.
Он снял салфетку с моего лба и снова прикоснулся к запястью, проверяя пульс.
— Все еще частый, но уже не такой бешеный.
Он встал, и я почувствовала внезапный, иррациональный страх, что он уйдет, оставив меня одну в этой темноте с остатками боли.
— Ты... ты уходишь?
— Нет. Я присяду в кресло. Тебе нужен покой, но и наблюдение тоже. Если начнется рвота, что возможно, нужно будет действовать быстро.
Я услышала, как он отодвигает тяжелое кресло поближе к кровати и садится в него. В темноте я могла разглядеть лишь смутный силуэт.
Мы молчали. Боль, теперь ставшая фоновой, тупой и ноющей, позволяла наконец думать. Не о деле, не о Софии, а о том, что происходит здесь и сейчас.
— Как ты узнал? — тихо спросила я. — Что я проснулась?
— Я не спал, — так же тихо ответил он. — Читал. Услышал стон. При мигрени такое не редкость. Я просто заглянул проверить.
— Ты... ты часто так делаешь? Приносишь домой несчастных пациентов и выхаживаешь их ночные кошмары?
В темноте я услышала его тихий, короткий выдох, почти смешок.
— Нет. Ты — первый и, надеюсь, последний случай. У меня и так работа отнимает все силы. Вторую такую обузу я бы не потянул.
Его слова должны были прозвучать резко, но в них не было обиды. Была усталая правда.
— Почему тогда я? — прошептала я. Вопрос висел в воздухе с самого того момента, как он нашел меня в парке.
Он помолчал так долго, что я решила, он не станет отвечать.
— Потому что ты смотришь на меня так, будто я твой последний якорь. А бросать тонущих — не в моих правилах. Ни в профессиональных, ни в человеческих.
В его словах не было ни капли сентиментальности. Только констатация. Факт.
— Мне жаль, что я так тебя гружу.
— Перестань, Эмили. Я взрослый человек. Я сам принимаю решения и несу за них ответственность. Если бы я не хотел этого, тебя сейчас здесь бы не было. Дыши ровнее. Старайся уснуть.
Я закрыла глаза. Боль теперь была похожа на отдаленный гром после урагана. Напоминание, но не угроза. Я лежала и слушала его тихое, ровное дыхание из кресла. Оно было ритмичным, почти как метроном. Оно убаюкивало.
Сознание начало уплывать. Оно не проваливалось в черную нефть, как раньше, а скорее мягко тонуло в теплой, спокойной воде. Последнее, что я помню перед тем, как снова уснуть — это ощущение, что несмотря на боль, на стыд, на поражение, впервые за долгое время я была в полной безопасности. Потому что в комнате со мной был он. Доктор, который не дал мне простудиться, не дал мне утонуть в отчаянии и теперь не дал моей собственной голове разорвать меня на части. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.