11 Часть
Солнечный свет, приглушенный плотными шторами, уже не резал глаза, а лишь мягко золотил край подушки. Я проснулась от звука тихо щелкнувшей входной двери. Боль ушла. На ее месте осталась пустота, странная легкость в черепе и абсолютная, тотальная разбитость, будто меня переехал каток. Каждая мышца ныла, движения были замедленными, ватными.
Я лежала, слушая звуки квартиры. Сначала тишину, потом — мерные, уверенные шаги на кухне. Звон чашки, шипение кофемашины. Обыденные, мирные звуки. Они были щитом от вчерашнего кошмара.
С трудом поднявшись с кровати, я направилась в душ. Горячая вода смыла остатки сна и липкий страх. Одеваясь, я ловила себя на мысли, что выбираю вещи осторожно, будто все еще боясь спровоцировать новый приступ резким движением или тугой резинкой.
Когда я вышла в гостиную, он стоял у окна, спиной ко мне, смотря на просыпающийся город. На нем были темные брюки и свежая рубашка, но без галстука.
— Доброе утро, — сказала я тихо, опасаясь, что мой голос снова разобьется о боль.
Он обернулся. Его взгляд был профессионально-оценивающим.
— Доброе. Как самочувствие?
— Как будто меня ночью вывернули наизнанку, а потом аккуратно запаковали обратно, — честно призналась я. — Но не болит. Спасибо.
— Ожидаемо. Сегодня пей больше воды. И поешь.
На кухонном столе стояла вторая чашка кофе и тарелка с тостом. Я поняла, что это для меня. Мы сели. Молчание за столом не было неловким. Оно было обжитым, как будто мы завтракали так годами. Он дочитывал что-то на планшете, я пила кофе, и каждый глоток возвращал меня к жизни.
Мысли о работе начинали подкрадываться, как назойливые насекомые. Отчеты, звонки, София... Я отгоняла их, сосредотачиваясь на вкусе кофе, на линии его плеч, на солнечном зайчике, играющем на ручке его чашки. Этот мир, его мир, был уютным бункером от внешней бури.
Именно тогда, глядя на него, на эту картину спокойной утренней нормальности, я и поймала себя на мысли. Мысль была простой, как молоток: я не хочу, чтобы он ушел. Не сейчас, не вечером. Я хочу, чтобы этот временный мост, возникший между нами за ночь, не рухнул с наступлением дня.
Страх зашевелился где-то глубоко. А что, если он откажет? А что, если это была лишь врачебная обязанность, а не личный интерес? Но благодарность, смешанная с чем-то еще, более острым и неизведанным, пересилила.
Я поставила чашку. Звон фарфора о столешницу прозвучал невероятно громко. Он поднял на меня взгляд.
— Эндрю?
— Да?
— Я... я хочу как-то отблагодарить тебя. За все. Не только за вчерашнее. За все.
— Это не требуется, — он отложил планшет. — Я не оказывал платную услугу.
— Я знаю. Именно поэтому. И... я не предлагаю платить. Я хочу приготовить для тебя ужин. Сегодня. У меня дома.
Слова повисли в воздухе. Я смотрела на него, пытаясь уловить малейшую реакцию. Его лицо оставалось непроницаемым. Он взял свою чашку, сделал глоток, медленно, выигрывая время.
— Эмили, тебе нужен отдых. А не готовка и прием гостей.
— Это не «прием гостей». Это... просто ужин. Без претензий. Я буду готовить что-то простое. Пасту, например. Это не отнимет сил.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются профессионализм, предписывающий оставить пациента в покое, и что-то еще. Любопытство? Собственная, давно подавленная потребность в простом человеческом контакте вне больничных стен?
— Ты уверена, что это хорошая идея? — наконец произнес он. — После вчерашнего...
— Именно после вчерашнего, — перебила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — Вчера ты увидел меня в самом худшем виде. Позволь мне показать, что я могу быть... нормальной. Ну, или почти.
Уголок его рта дрогнул. Скорее устало, чем насмешливо.
— Ты не обязана ничего доказывать.
— Я знаю. Я не доказываю. Я... приглашаю.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Молчал. Каждая секунда тянулась как резина.
— Где ты живешь? — наконец спросил он, и во мне что-то екнуло от надежды.
— Недалеко от клиники, в которой ты работаешь. Десять - пятнадцать минут пешком. Я напишу адрес.
Он кивнул, размышляя.
— Мне нужно закончить в клинике. Вряд ли я смогу быть раньше восьми.
— Восемь — идеально.
Еще одна пауза. Он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд был не врачебным, а просто человеческим — внимательным, немного усталым, с легкой тенью сомнения.
— Хорошо, — произнес он на выдохе. — Я зайду.
Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что я едва не расплакалась. Я лишь кивнула, боясь сболтнуть что-нибудь глупое.
— Но при одном условии, — добавил он, и его голос снова стал твердым. — Никакого стресса. Никаких сложных блюд на десять персон. Если ты почувствуешь ухудшение, ты сразу же мне звонишь, и ужин отменяется. Договорились?
В его тоне снова звучал доктор. Тот самый, что не спускал с меня глаз в темноте.
— Договорились, — покорно сказала я.
Он взглянул на часы и поднялся.
— Мне пора. Ты уверена, что доберешься до работы?
— Да. Спасибо. И... спасибо за то, что согласился.
— Не благодари, пока не попробуешь моего врачебного чувства юмора за ужином, — он произнес это совершенно сухо, но в глазах мелькнула искорка. — От него у некоторых тоже голова болит.
Он взял свою сумку и направился к выходу. На пороге он обернулся.
— Эмили.
— Да?
— Я надеюсь ты услышала, и поняла меня.
Я лишь кивнула. И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Квартира погрузилась в тишину, но теперь она была другой. Она была наполнена ожиданием. Страх и неуверенность никуда не делись, но их перекрывало странное, щемящее чувство предвкушения. Сегодня вечером он снова будет здесь. Не как спасатель, не как доктор в чрезвычайной ситуации, а как гость. Просто как Эндрю.
Я посмотрела на часы. До работы еще было время. Я убрала со стола, помыла чашки, моя рука сама потянулась к блокноту, чтобы начать составлять список продуктов. Простая паста... но какая? С томатным соусом? Сливочным? Может, с морепродуктами? Нет, морепродукты — это риск, вдруг что-то не понравится.
И тут я поймала себя на том, что улыбаюсь. Улыбаюсь, несмотря на разбитость, несмотря на вчерашний ад, несмотря на все проблемы, которые ждали меня за дверью этой квартиры. Я составляла меню для ужина с мужчиной, который видел меня сломленной и не отвернулся. И в этом простом, бытовом действии было столько надежды, что ее хватило, чтобы наполнить светом не только кухню, но и все мое пошатнувшееся мироздание. Вечер не мог наступить слишком скоро.