9 Часть
Решение зайти в парк было неосознанным, инстинктивным. После оглушительной тишины зала суда оглушительный шум ливня казался благословением. Он заглушал мысли, смывал с лица следы неудавшегося макияжа и пролитых слез. Я шла, не разбирая дороги, промокшая насквозь, в тонких туфлях, которые скользили по размокшим гранитным плитам. Людей не было ни души. Разумные существа попрятались от непогоды.
Парк был пустынен и прекрасен в своем мрачном, осеннем величии. Деревья, почти голые, гнулись под напором ветра, с которых потоками стекала вода. Асфальтовые дорожки превратились в мутные ручьи. Я дошла до первой же лавочки, стоявшей под раскидистым, но уже бессильным против ливня дубом, и рухнула на нее, как подкошенная. Холод влажной деревяшки мгновенно просочился сквозь тонкую ткань брюк, но я его почти не чувствовала. Внутри была стужа похуже.
Слезы хлынули с новой силой, смешиваясь с дождем. Это были не тихие, жалобные слезы, а рыдания, вырывавшиеся из самой глотки, судорожные, болезненные. Я плакала о Софии, о ее пустых глазах. Я плакала о своем бессилии. Я плакала об Итане, потому что это поражение болезненным эхом отозвалось в той, старой, незаживающей ране. Я была плохим адвокатом. Я была плохим человеком. И никакая больница, никакие слова доктора не могли этого изменить. Все было бессмысленно. Я сидела, сгорбившись, трясясь от холода и от рыданий, и позволяла ливню хлестать меня, как будто физическая боль могла заглушить душевную.
Я не слышала шагов. Сквозь шум дождя и собственных рыданий я не уловила приближения. Поэтому его голос, раздавшийся прямо надо мной, заставил меня вздрогнуть и резко поднять голову.
— Вы знаете, что сидение на холодной поверхности — верный способ заработать острый цистит? Особенно в таком состоянии и в такую погоду.
Голос был сухим, профессиональным, без тени сочувствия. Таким, каким он говорил со мной в первые дни в больнице. Я протерла мокрое лицо еще более мокрыми руками и увидела его.
Эндрю стоял передо мной, под большим черным зонтом, в том же длинном плаще, что и в больнице. На плече у него была строгая кожаная сумка-портфель. Он, должно быть, шел с работы. Его лицо было усталым, но собранным. Он смотрел на меня, и в его глазах я прочла не удивление, а скорее... досадливое понимание. Как будто он обнаружил пациента, нарушающего строжайший режим.
Его прозаичное, медицинское замечание о цистите в такой момент показалось мне настолько абсурдным, что я не нашлась что ответить. Я просто смотрела на него, всхлипывая, как совершенно несчастный, промокший ребенок.
И только тогда, когда его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на заплаканных, распухших глазах, на моих дрожащих плечах, его выражение смягчилось. Строгий доктор куда-то исчез.
— Эмили? — его голос изменился, стал тише. Он сделал шаг ближе, наклонив зонт так, чтобы прикрыть и меня от потока воды. — Что случилось?
Я попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь новый, сдавленный рык. Я закрыла лицо руками, сгорбившись еще сильнее, пытаясь спрятаться от его взгляда, от всего мира.
Я услышала, как он вздохнул. Потом скрипнула лавочка — он присел рядом со мной, не обращая внимания на то, что его дорогой плащ намокает о мокрое дерево.
— Ладно, — тихо сказал он. — Пока не говори.
Он не пытался обнять меня или как-то утешить словами. Он просто сидел рядом, держа зонт над двумя нами, пока я плакала, слушая, как дождь барабанит по ткани. Его молчаливое присутствие было странным образом успокаивающим. Оно не требовало от меня сил, чтобы объясняться или держаться. Я могла просто быть сломленной.
Когда рыдания наконец начали стихать, превратившись в прерывистые всхлипы, я прошептала, не отнимая рук от лица:
- Проиграла. С треском. Все разрушила.
- Что разрушила? — спросил он мягко.
- Дело. Девочку. Ее доверие. Она смотрела на меня... а потом просто ушла. Пустая.
Я наконец опустила руки и посмотрела на него. Он внимательно слушал, его лицо было серьезным.
- Это было то дело, о котором ты говорила в палате? Защита девушки?
Я кивнула, сглотнув комок в горле.
- Адвокат... этот Кёрлсен... он просто разнес все в пух и прах. Он превратил ее в истеричку, а его — в жертву. И я... я ничего не смогла поделать. Я сорвалась. Кричала. Выглядела полной дурой.
- Судья — не Бог, Эмили, — сказал Эндрю. — Он не может вершить высшую справедливость. Он может лишь оценить представленные доказательства. Иногда система дает сбой.
- Это не сбой! — голос мой снова сорвался, но теперь в нем была ярость. — Это система! Так она и работает! Для таких, как он, и для таких, как она. И я была там, чтобы это изменить, а вместо этого просто помогла ему ее растоптать.
Ветер донес до нас порыв ледяного дождя. Я сильно вздрогнула. Тело начало коченеть от холода.
Эндрю посмотрел на меня, потом на хмурое небо, и его лицо выразило решимость.
- Хватит. Сидеть здесь дальше — значит сознательно гробить свое здоровье. Ты вся ледяная.
Он встал и протянул мне руку.
- Вставай. Пойдем ко мне.
Я удивленно посмотрела на него.
- К... к тебе?
- У меня тепло, сухо и есть горячий чай. Это лучше, чем гипотермия и тот самый цистит, о котором я уже говорил. Вставай, Эмили.
Его тон не оставлял пространства для возражений. Это был тон врача, отдающего распоряжение. И в моем нынешнем состоянии это было именно то, что мне было нужно. Кто-то, кто просто скажет, что делать. Я медленно, словно старуха, поднялась с лавочки. Ноги затекли и не слушались. Он поддержал меня за локоть, крепко и уверенно.
Мы шли под его зонтом молча. Он не задавал больше вопросов, и я была ему за это благодарна. Его квартира оказалась в паре кварталов от парка, в элегантном, но не вычурном доме. В лифте я поймала свое отражение в зеркальных стенах: промокшее, испуганное существо с размазанной тушью и растрепанными волосами. Я отвернулась.
Его квартира поразила меня. Я ожидала чего-то стерильного, минималистичного, как его больничный кабинет. Но здесь было... уютно. Пахло кофе, деревом и чем-то неуловимо знакомым, его парфюмом. Много книг, не только медицинских, но и художественных, в старых переплетах. Мягкий диван с пледом, на стене — несколько черно-белых фотографий пейзажей, ни одной личной. Было чисто, но при этом жило.
- Раздевайся, — сказал он, снимая плащ и вешая его в специально отведенную для мокрых вещей нишу в прихожей. — Я принесу тебе полотенце и что-нибудь сухое надеть.
Я послушно сняла промокшие насквозь пиджак и туфли. Стояла на его паркете в одних брюках и блузке, чувствуя себя неловким призраком, нарушившим его упорядоченное пространство. Он вернулся с большим банным полотенцем и сложенной стопкой одежды.
- Вот. Ванная вон там. Вытрись насухо и переоденься. Я пока поставлю чайник.
Я кивнула и прошла в указанную дверь. Ванная была такой же чистой и функциональной, но без больничной стерильности. Я заперлась, сняла мокрую, липнущую к телу одежду и завернулась в большое, мягкое полотенце. Оно пахло свежестью и чем-то еще, его запахом. Потом я надела то, что он дал мне: просторные, мягкие спортивные штаны и футболку с логотипом какой-то медицинской конференции. На мне они висели мешком, но это была самая комфортная одежда, которую я носила за последние годы.
Когда я вышла, дрожа уже меньше, в гостиной стоял запах свежезаваренного чая. Он поставил на низкий стол две большие кружки.
- Садись, — он указал на диван. — Грей руки об кружку.
Я опустилась на мягкую ткань и с благодарностью обхватила ладонями горячий фарфор. Он сел напротив, в кресло, и внимательно посмотрел на меня.
- Ну как? — спросил он. Его тон снова стал клиническим, но без прежней сухости. — Озноб прошел? Горло не болит?
- Да... вроде, нет, — прошептала я, делая маленький глоток горячего, крепкого чая. Он обжигал губы, но приятным теплом разливался по всему телу.
- Хорошо. А теперь главный вопрос, — он посмотрел на меня прямо. — Ты чувствуешь какие-либо признаки цистита? Частые позывы? Рези или жжение при мочеиспускании? Дискомфорт внизу живота?
Его прямой, врачебный вопрос в такой интимной обстановке заставил меня покраснеть. Я опустила глаза в свою кружку.
- Нет, — тихо ответила я. - Пока ничего такого нет.
- Отлично, — он удовлетворенно кивнул. — Значит, предотвратили. Будешь внимательно следить за ощущениями. При первых же симптомах — сразу говори. Не геройствуй.
В его заботе была такая простая, практичная нежность, что у меня снова подступили слезы к глазам. Но на этот раз это были не слезы отчаяния.
- Спасибо, — выдохнула я. - Что привел сюда.
- Незачто, — отозвался он, отхлебывая из своей кружки. - Ты не должна была быть одна в таком состоянии.
Мы помолчали, слушая, как за окном бушует ливень. Здесь, в тепле и уюте, он казался уже не угрозой, а просто частью пейзажа.
- Хочешь рассказать? — наконец спросил он. - О том, что именно произошло в суде?
Я посмотрела на него, на его спокойное, серьезное лицо. На человека, который сам нес свой груз вины. Который не испугался показать мне свою уязвимость. И я поняла, что хочу. Мне нужно было выговориться. Выплеснуть ту боль и ярость, которые разъедали меня изнутри.
- Он... он уничтожал ее не как обвинительницу, а как человека, — начала я, и слова полились сами, тихие, прерывивые, но уже без истерики. Я рассказывала ему о тактике Кёрлсена, о том, как он ставил под сомнение каждое ее воспоминание, как превращал ее травму в нелогичную сказку. Я говорила о своем бессилии, о своей ошибке, о вердикте и о ее пустых глазах.
Он слушал, не перебивая. Только иногда его взгляд становился жестче, когда я описывала особенно циничные ходы Кёрлсена.
Когда я закончила, в комнате снова воцарилась тишина. Я чувствовала себя опустошенной, но уже не одинокой. Груз все еще был на моих плечах, но теперь кто-то знал о его истинном весе.
- Ты не могла выиграть это дело в одиночку, Эмили, — сказал он наконец. - Против такой машины, как Кёрлсен, нужны ресурсы, опыт, поддержка. Ты только что вышла из больницы. Ты сражалась не только с ним, но и с собой. И ты сражалась. Это уже многое значит.
- Но я проиграла, — упрямо повторила я.
- Да. Проиграла дело. Но это не делает тебя плохим адвокатом. И уж тем более не делает плохим человеком.
Он встал, подошел к дивану и сел рядом со мной. Не близко, но достаточно, чтобы я чувствовала его поддержку.
- Ты сейчас как мое сердце после инфаркта, — сказал он, глядя прямо перед собой. - Поврежденное, уязвимое. Его нельзя нагружать сразу, как ни в чем не бывало. Ему нужен покой, правильный уход, время. И тогда оно учится биться снова. Может, не так, как раньше. Возможно, с рубцом. Но оно бьется. И продолжает жить.
Я смотрела на его профиль, на сосредоточенные, умные глаза. И впервые за весь этот бесконечный день я почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Небольшая, но упрямая крупица тепла.
- Я... я не знаю, что делать дальше, — призналась я.
- Сначала — выспаться, — он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тень улыбки. - Потом — позавтракать. Потом — посмотреть в лицо следующему дню. Один шаг за раз. Помнишь?
Я кивнула, сжимая в руках уже остывающую кружку.
- А сейчас, — он поднялся, — я покажу тебе, где здесь спальня. Ты останешься здесь на ночь. В таком состоянии тебе одной нельзя.
- Я не хочу тебя обременять...
- Молчи и слушайся врача, — оборвал он меня, но в его голосе не было резкости. Была твердая уверенность. - Идем.
Я послушно встала и пошла за ним. Он был прав. Сегодня я не могла быть одна. Сегодня мне нужно было, чтобы кто-то сильный взял на себя ответственность за меня. И он это сделал. Не как рыцарь на белом коне, а как врач, который видел рану и знал, что оставить ее без ухода — преступление.
И когда я легла в его большую, строгую кровать, накрылась его одеялом и прислушалась к шуму дождя за окном, я поняла, что цистит — это, наверное, самое незначительное, чего мне удалось сегодня избежать. Благодаря ему.