4 Часть
8:55
Время растянулось в мучительной, тихой агонии. Каждая секунда, отмеряемая монотонным писком кардиомонитора, отзывалась в висках навязчивой, пульсирующей мыслью: Допрос. Я пропустила допрос. Я представляла себе Итана в холодной, безликой комнате для допросов, одного против детектива Мартина, без своего адвоката. Мои пальцы непроизвольно сжали край простыни, безуспешно пытаясь подавить нарастающую волну паники.
Телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Сообщение от детектива Мартина. Сердце ушло в пятки, замерло, а затем забилось с такой силой, что боль отозвалась в груди колющей иглой.
«Мисс Смит. Допрос завершен. Ваш клиент ничего существенного не сказал. Но улики против него веские. Судья вынес постановление об избрании меры пресечения. Итан находиться в СИЗО до суда.»
СИЗО. Следственный изолятор. Для бывшего полицейского это смертный приговор. Его там просто убьют. Из-за меня. Из-за моей слабости.
Мир поплыл перед глазами. Сообщение расплылось в пятнах. По щекам потекли горячие, предательские слезы. Я пыталась их смахнуть, но руки не слушались, они дико дрожали, подпрыгивая на одеяле как в лихорадке. Я сжала их в кулаки, вонзила ногти в ладони, пытаясь физической болью заглушить всепоглощающее чувство вины, но тремор только усиливался.
Я — самый худший адвокат в штате. Я просчиталась. Я подвела того, кто доверял мне. Мой клиент, невиновный человек, сидит в камере, где его ждет нож в спину, а я лежу здесь, прикованная к койке, бесполезная, слабая, раздавленная. Я пыталась закрыть лицо трясущимися руками, заглушить рыдания, но они вырывались наружу тихими, надрывными всхлипами.
Слезы текли сквозь пальцы, оставляя соленые следы на больничной простыне. Я проиграла. И своей поражение я подписала Итану смертный приговор.
В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Эндрю Уильямс с планшетом в руках. Его безупречная уверенность мгновенно испарилась, сменившись мгновенной профессиональной оценкой ситуации. Он увидел мое заплаканное, искаженное страхом лицо, трясущиеся руки, прижатые ко рту, и монитор, который верещал, зашкаливания от показателей.
Он не задавал глупых вопросов. Он молча, быстрыми шагами подошел к монитору, отключил надоедливую сигнализацию, а затем его руки легли на мои плечи. Его захват был твердым, почти суровым, пытаясь физически остановить дрожь.
— Эй. Смотри на меня. Дыши, — его голос был низким, командным, не терпящим возражений. — Глубоко. Вдох. Выдох. Со мной.
Он дышал очень легко, заставляя меня повторять за ним. Его пальцы продолжали сжимать мои плечи, создавая точку опоры в мире, который рушился.
— Он... его... в СИЗО... — выдавила я между рыданиями.
— Я понял, — отрезал он, его глаза сузились. В них читалось не сочувствие, а холодная ярость на ситуацию. — Сейчас это не имеет значения. Сейчас имеет значение только то, что происходит здесь. Твое сердце не выдержит такого стресса.
Он не ждал ответа. Его слова висели в воздухе как приговор, твердый и неоспоримый, как скальпель в его руке. «Это не обсуждается». Я могла спорить с судьями, перекрикивать прокуроров, но с тихим, холодным тоном этого человека у меня не было сил бороться. Я могла только молча кивнуть, чувствуя, как по щекам снова текут слезы — уже не истеричные, а тихие, безнадежные.
Эндрю наблюдал за мной несколько мгновений, его взгляд, казалось, сканировал не только мое тело, но и душу, видя всю глубину отчаяния. Затем он резко развернулся и вышел из палаты. Через минуту вернулась медсестра — не та, что раньше, а пожилая женщина с суровым, но не лишенным доброты лицом.
— Доктор Уильямс распорядился, — сказала она без лишних слов, ловко меняя флакон на капельнице. Новая жидкость потекла по трубке в мою вену, холодная и безжалостная. — Теперь спите. Лучшее лекарство.
Я хотела протестовать. Сказать, что не могу спать, что мне нужно действовать, звонить, что-то делать. Но слова застревали в горле. Веки налились свинцом, тело стало тяжелым и ватным. Писк монитора начал отдаляться, превращаясь в далекий, назойливый комариный звон. Последнее, что я увидела перед тем, как погрузиться в пустоту, — это была медсестра, поправляющая мое одеяло. И мысль, от которой заныло сердце даже сквозь сон: Итан. Прости меня.
Мой сон не был спокойным. Он был полом обрывков кошмаров. Вот Итан в тесной, грязной камере, а на него смотрят глаза без жалости. Вот детектив Мартин с его холодной усмешкой, разбирающий мое дело по косточкам. А вот я, бегу по бесконечному коридору суда, но двери в зал заседаний не открываются, а сердце колотится так, что вот-вот разорвется.
15:14
Я проснулась от тихого голоса. В палате стоял Эндрю. Было светло за окном — раннее утро. Он изучал показания монитора, на его лице была сосредоточенная думающая складка между бровей.
— Вы... сколько я проспала? — мой голос был хриплым от сна и слез.
— Достаточно, чтобы не умереть от истощения, — ответил он, не глядя на меня. Его пальцы пролистывали что-то на планшете. — Но недостаточно, чтобы я разрешил вам встать. ЭКГ все еще показывает признаки сильной аритмии. Кортизол зашкаливает. Вы продолжаете уничтожать себя изнутри, мисс Смит. Просто теперь делаете это лежа.
Его слова были как пощечина. Он был прав. Адвокат во мне цеплялся за любую соломинку, любое оправдание, чтобы сорваться с этого проклятого ложа. Но мое тело, мое предательское сердце, кричало о капитуляции.
— Мой клиент... — начала я, но он резко поднял на меня взгляд. В его глазах вспыхнули зеленые искры нетерпения.
— Ваш клиент — сейчас я. И мой диагноз — ваше полное нежелание жить. Вы видели себя? Вы выглядите так, будто вас переехал грузовик. Или вы неделю не ели. Когда вы последний раз нормально питались?
Я отвела взгляд. Вчера? Позавчера? Кофе и случайный круассан на бегу.
— Я так работаю.
— Вы так умираете, — парировал он. — И мой профессиональный долг — не позволить вам сделать это в моем отделении. Поэтому вот новый план. Сейчас принесут завтрак. Вы съедите все. Каждую крошку. Потом мы везем вас на УЗИ. После — сеанс с кардиологом-реабилитологом. И только если ваши показатели улучшатся к вечеру, мы возможно обсудим, как вы можете дистанционно разбираться в вашем деле. Без паники. Без стресса. Понятно?
Он говорил как с непослушным ребенком. И от этого становилось еще больнее. Я была сильным адвокатом. А здесь меня низвели до состояния беспомощного пациента, которого заставляют есть кашу.
Завтрак принесли. Овсянка, йогурт, яйцо всмятку. Простая, здоровая еда, которая казалась мне мелом во рту. Я ковырялась в ней ложкой, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Каждый кусочек давался с трудом. Эндрю не уходил. Он сидел в кресле напротив, погруженный в планшет, но я чувствовала его взгляд на себе. Он ждал. Он контролировал.
— Я не могу, — прошептала я, отодвигая тарелку.
Он молча встал, подошел, взял ложку из моих ослабевших пальцев и поднес ко мне кусочек йогурта. Его лицо было невозмутимо.
— Можете. Ваше тело требует ресурсов. Дайте ему их. Или я назначу питание через зонд. Выбор за вами.
В его голосе не было злобы. Только холодная, медицинская необходимость. И это было унизительнее любой злобы. Я покорно открыла рот. Слезы снова выступили на глазах, но я сглотнула их вместе с безвкусным йогуртом. Он кормил меня молча, методично, пока тарелка не опустела. Казалось, прошла вечность.
— Хорошо, — произнес он, наконец, ставя на тумбочку стакан с водой. — Первый шаг сделан. Теперь УЗИ.
Процедура была быстрой и безболезненной. Девушка-узист водила датчиком по моей груди, а Эндрю стоял рядом, вглядываясь в экран. Его лицо было непроницаемым.
— Видите? — наконец, сказал он, указывая на экран. — Гипертрофия левого желудочка. Следствие хронического стресса и гипертонии. Стенки изношены, как у бегуна-марафонца, который забыл финишировать. Вы довели свой главный мотор до предела, мисс Смит. Следующий приступ может быть последним.
Он выключил аппарат, и в тишине палаты его слова прозвучали как окончательный вердикт.
— Я не могу просто остановиться, — тихо сказала я, глядя в потолок. — У меня есть обязанности. Люди зависят от меня.
Он вздохнул, впервые сегодня в его позе появилась тень усталости. Он присел на край кровати. Близость была неожиданной. Я почувствовала запах его парфюма — древесины и чего-то холодного, медицинского.
— Я понимаю это лучше, чем кто-либо, — сказал он тише. Его ослепительная улыбка погасла, осталась только усталая серьезность. — Каждый день я вижу людей, которые думали, что они незаменимы. Что мир рухнет без них. Знаете, что происходит потом? Мир продолжает вращаться. А они — лежат на моем операционном столе. Или в земле. Ваш клиент найдет другого адвоката. А у вас не будет другого сердца.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было нечто большее, чем профессиональный интерес. Что-то похожее на понимание. На долечку личного участия.
— Дайте мне сегодня, — сказал он. — Один день, чтобы попытаться вас починить. Один день без паники, без звонков, без чувства вины. Позвольте мне сделать мою работу. А завтра... завтра мы придумаем, как вы можете сделать вашу. Не убивая себя при этом. Договорились?
Он протянул руку, чтобы поправить мое одеяло, и его пальцы на мгновение коснулись моей руки. Прикосновение было быстрым, профессиональным, но в нем была странная теплота.
Я смотрела на него — на этого самоуверенного, идеального, невыносимого человека — и впервые за последние сутки что-то надломленное внутри дрогнуло. Не надежда. Еще нет. Возможно, он был прав. Возможно, один день ничего не изменит.
Я медленно, с трудом кивнула.
— Хорошо, — выдохнула я. — Один день.
На его лице на мгновение мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Не победу, а скорее тихое профессиональное одобрение.
— Отлично. Теперь отдыхайте. Реабилитолог придет через час.
Он вышел, оставив меня наедине с тишиной и моими мыслями. Впервые за долгое время я не пыталась схватиться за телефон, не строила в голове планы спасения. Я просто лежала и смотрела, как за окном медленно плывут облака. Одно. Второе. Третье.
Итан был в СИЗО. Мир рушился. Но прямо сейчас, в этой стерильной, тихой палате, самым важным делом в моей жизни было просто дышать. Глубоко. И слушать, как мое израненное, уставшее сердце бьется чуть ровнее.