3 Часть
4:40
Сознание вернулось обрывками. Сначала — далекий, навязчивый звук: мерный, ритмичный писк. Потом — запах. Резкий, стерильный, больничный. Смесь антисептика и стирального порошка. И только потом — свет, слепящий даже сквозь закрытые веки.
Я попыталась пошевелиться, но тело казалось ватным, чужим. Тяжелая рука мягко, но настойчиво легла на мое плечо.
— Не двигайтесь. Пока что.
Голос был низким, спокойным, без тени паники или суеты. В нем звучала властная уверенность, которая не предполагала возражений. Я медленно открыла глаза, моргая, пытаясь привыкнуть к яркому свету.
Передо мной был мужчина в белом халате, наброшенном на темные, идеально сидящие брюки и дорогую рубашку с расстегнутым воротником. Он был не просто красив. Он был... отполирован. Идеальная стрижка, ни одной выбившейся пряди, несмотря на предрассветный час. Уверенный, прямой взгляд человека, привыкшего держать все под контролем. И улыбка. Легкая, почти игривая, но не достигающая глаз. В них была лишь профессиональная, хирургическая концентрация.
— Где я? — мой голос прозвучал хрипо, слабо.
— В отделении кардиологии. Меня зовут доктор Эндрю Уильямс. А вас, если верить документам, мисс Смит. Вы доставлены с острым болевым синдромом и потерей сознания. — Он говорил четко, по делу, пока его руки с длинными, утонченными пальцами проверяли капельницу, закрепленную на моей руке.
Память накрыла волной. Ночь. Звонок Итана. Труп. Детектив Мартин. Пронзительная боль. Темнота.
— Мне нужно... Мне нужно быть в суде, — я попыталась приподняться, но голова закружилась мгновенно.
Эндрю с легким, почти незаметным вздохом снова мягко, но неумолимо уложил меня на подушку.
— Суд, работа, спасение мира — все это подождет. Сейчас ваша главная задача — позволить мне сделать свою работу. Вы на грани серьезного кризиса, мисс Смит. Ваше сердце не железное, хотя вы, видимо, пытались доказать обратное.
Он взял с тележки стетоскоп. Его движения были плавными, отточенными, почти грациозными.
— Глубоко вдохните. — Его пальцы были прохладными, когда он приложил диск к моей груди. Я замерла, застигнутая врасплох его уверенностью и... близостью. Он слушал, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, полностью сконцентрированный на звуках моего тела. — Снова. И выдохните.
Потом он отложил стетоскоп, его лицо стало серьезнее.
— У вас классическая тахикардия на фоне крайнего переутомления, хронического недосыпа и, если я не ошибаюсь, злоупотребления кофеином. Плюс адреналиновый всплеск, который стал последней каплей. Я ввел вам седативный препарат и легкое обезболивающее. Сейчас подключим монитор для постоянного наблюдения за ЭКГ.
Он взял мою руку, чтобы зафиксировать датчики. Его прикосновение было профессиональным, но в нем была какая-то неожиданная теплота. Он заметил мой взгляд на дорогих часах, выглядывающих из-под манжеты халата.
— Не волнуйтесь, я настоящий врач, — он снова бросил ту самую улыбку-вспышку, натренированную и ослепительную. — Просто я также считаю, что качество жизни врача не должно страдать из-за его профессии. Теперь ваша очередь заботиться о своем качестве жизни. Как минимум, следующие 48 часов.
— Сорок восемь?! — это прозвучало как приговор. — Нет, вы не понимаете. У меня клиент в камере, утреннее заседание...
— Отменяется, — парировал он, его тон внезапно потерял игривость и стал стальным. — Или вы предпочитаете вместо заседания оказаться на операционном столе? Выбор за вами, но как ваш лечащий врач я настоятельно рекомендую первый вариант.
Он закончил крепить датчики. На экране над койкой замерцала кривая моего сердечного ритма, слишком частая и неровная. Эндрю скрестил руки на груди, изучая ее с видом критика, разглядывающего неудачную картину.
— Вот видите? Оно еще не пришло в себя. Один серьезный стресс — и мы получим полноценный приступ. Вы адвокат, верно? Сообразите, что выгоднее: день-два отдыха сейчас или месяцы реабилитации потом?
В дверь постучали. Вошла медсестра.
— Доктор Уильямс, вас ждут в пятом боксе.
— Сейчас, — он кивнул, не отводя взгляда от меня. Казалось, он видел насквозь мои попытки придумать план побега. — Мисс Смит, мир не рухнет без вас на сутки. А ваше сердце — рухнет. Решайте, что вам дороже. Карьера или жизнь. Я вернусь через час, чтобы провести УЗИ и снять повторную кардиограмму. Постарайтесь к тому времени принять единственно верное решение.
Он развернулся и вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение полной, тотальной беспомощности. Я была в ловушке. В ловушке с белоснежных стен, пищащих мониторов и под пристальным наблюдением этого... этого павлина в халате, который с такой легкостью говорил о том, чтобы все бросить.
Я закрыла глаза. Передо мной стояло лицо Итана — испуганное, потерянное. Он доверял мне. Его свобода зависела от меня. А я лежала здесь, прикованная к койке капельницей и увещеваниями самодовольного кардиолога.
Адреналин, который должен был мобилизовать меня, ударил в ослабленное сердце новой, знакомой болью. Я застонала, схватившись за грудь. Монитор запищал тревожно, его ритм участился.
Казалось, прошла всего пара минут, прежде чем дверь снова распахнулась. Эндрю вошел быстрым шагом, его лицо было серьезным, а улыбка исчезла без следа.
— Я же просил вас не нервничать, — в его голосе прозвучало нечто похожее на упрек, но больше на раздражение. Он подошел к монитору, сбросил тревогу и снова взял мое запястье, чтобы проверить пульс. Его пальцы были по-прежнему прохладными, но теперь его прикосновение казалось более интенсивным, оценивающим. — Вы игнорируете мои инструкции.
— Мой клиент... — выдохнула я, с трудом ловя воздух.
— Ваш клиент подождет. Сейчас я ваш единственный клиент, — он поправил капельницу, его движения были резче. — И я назначаю вам полный покой. Никаких телефонных звонков, никаких мыслей о работе. Иначе я буду вынужден применить более серьезные седативные. Понятно?
В его тоне не было ничего игривого. Это был приказ. Приказ человека, привыкшего, что ему подчиняются. И впервые за долгие годы кто-то говорил со мной так безапелляционно. Не как подчиненный, не как клиент, не как коллега. А как сила, против которой я была бессильна.
Я просто кивнула, не в силах спорить. Боль понемногу отступала, оставляя после себя пустоту и жуткую усталость.
Эндрю немного смягчился, увидев мою капитуляцию.
— Хорошо. Вот и договорились. Спите. Это лучшее, что вы можете сделать сейчас.
Он постоял еще мгновение, убедившись, что ритм на мониторе выравнивается, и вышел, на этот раз тихо закрыв за собой дверь.
Я осталась одна под монотонный писк прибора, который теперь был моим главным следователем, судьей и надзирателем. И где-то там, за стенами этой больницы, медленно тикали часы, приближая суд, от которого зависела человеческая жизнь. А здесь, в стерильной тишине, тикало мое собственное сердце, напоминая, что его терпение тоже на исходе.
И где-то между этими двумя ритмами застряла я — адвокат, который всегда все контролировал, и теперь полностью утративший контроль над всем.