5 часть
16:30
Тихое перемирие, заключенное с Эндрю, длилось ровно до тех пор, пока дверь в палату не распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. На пороге стояла женщина. Высокая, с осиной талией и грудью, гордо вздымавшейся под слишком узким белым халатом. Ее лицо было покрыто плотным слоем макияжа: губы — алые, резкие, как кровавый порез, густые нарощенные ресницы бросали неестественную тень на скулы, а длинные заостренные ногти, покрытые гель-лаком цвета вороного крыла, сжимали папку с бумагами.
— Смит? — ее голос был пронзительным и полным не скрываемого раздражения. — Реабилитолог. Вставайте.
Я медленно приподнялась на локтях, все еще чувствуя слабость после завтрака и УЗИ.
— Доктор Уильямс говорил о каких-то упражнениях... лежа, — осторожно сказала я.
Она фыркнула, бросив папку на тумбочку. Золотые браслеты на ее запястье звякнули.
— У меня нет времени возиться здесь целый день. Все по плану: пять приседаний, отжимания от кровати, растяжка. Быстро, я тороплюсь.
Она говорила так, будто разгружала вагонетку с углем, а не работала с кардиологическим пациентом. Ее взгляд скользнул по мне с явным презрением.
— Вы слышали, что сказал доктор Уильямс? Полный покой, — попыталась я настоять на своем, чувствуя, как внутри закипает знакомая адвокатская твердость.
Женщина повернулась ко мне, ее каблуки громко цокнули по кафелю. Она подошла так близко, что я почувствовала запах ее резких, дешевых духов.
— Милочка, — прошипела она, — я здесь, чтобы выполнять свою работу. А вы — чтобы выполнять то, что я говорю. Не вам меня учить. Ваш Уильямс может быть и гений, но в этом кабинете сейчас я устанавливаю правила. Вставайте.
Ее тон, ее взгляд, вся ее утрированная, агрессия были как красная тряпка для быка. Я была измотана, напугана, но не настолько, чтобы терпеть хамство.
— Нет, — сказала я тихо, но четко, глядя ей прямо в глаза. — Я не буду ничего делать против предписания моего лечащего врача. И если вы не готовы выполнять свою работу профессионально, я попрошу вас покинуть мой кабинет.
Я не ожидала, что это сработает. Я ожидала крика, спора, может быть, угроз пожаловаться. Но я не ожидала, что ее рука, с этими опасными ногтями, резко взлетит и со всей силы ударит меня по щеке.
Звук был громким, хлестким. Боль, острая и унизительная, разлилась по моему лицу. Я онемела от шока, прижав ладонь к горящей коже. Слезы выступили на глазах сами собой — не от боли, а от бессильного ярости.
— Вот теперь ты будешь меня слушаться, мажорка неудачная? — ее голос стал тише, ядовитее. — Вставай, кому сказала!
Но что-то во мне щелкнуло. Страх, отчаяние — все это переплавилось в чистый, холодный гнев. Адреналин, тот самый яд, что разрушал мое сердце, теперь давал мне силу.
Я медленно опустила руку. Щека пылала.
— Вы только что совершили тяжкое преступление, — сказала я ледяным тоном, который обычно заставлял нервничать свидетелей на допросе. — Нанесение телесных повреждений медицинским работником пациенту. Статья 125 УК. А теперь... — я перевела дух, собираясь с силами. — Вы попытались нанести мне удар второй раз. Я защищаюсь.
Ее глаза расширились от непонимания. Она не успела сообразить, что происходит. Ее рука снова дернулась, вероятно, чтобы оттолкнуть меня или схватить за руку.
Но я была быстрее. Вся моя вымощенная злость, вся накопившаяся ярость на себя, на ситуацию, на эту ужасную женщину вылились в один короткий, резкий удар. Я не размахнулась. Я просто с силой, всей тяжестью своего отчаяния, ткнула ей в лицо сжатый кулак.
Раздался глухой хруст. Она отшатнулась с оглушенным, скорее удивленным, чем болезненным вскриком. Из ее идеального носа хлынула алая кровь, заливая ее алые губы, подбородок, капая на белоснежный халат. Она закачалась, схватившись за лицо руками с этими ужасными когтями, ее глаза полые ужасом и невероятной яростью.
— Ты... ты сука! — она захрипела, пытаясь остановить кровь. — Я тебя убью!
Она сделала шаг ко мне, но в этот момент дверь распахнулась. На пороге застыл Эндрю. Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне, на моей покрасневшей щеке, потом перешел на реабилитолога, искаженную гримасой боли и ярости, с кровью, стекающей по ее лицу и пачкающей все вокруг.
На его лице не было ни удивления, ни паники. Только мгновенная, абсолютная холодная ярость. Он вошел в палату и резким движением встал между мной и женщиной, блокируя ее ко мне путь.
— Что здесь происходит? — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. Он был обращен ко мне, но его глаза, сузившиеся до щелочек, были прикованы к реабилитологу.
— Она ударила меня! — взвизгнула та, указывая на меня окровавленным пальцем. — Напала на меня! Сумасшедшая! Вызовите охрану! Ее в психушку!
Эндрю медленно повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, нечитаемым.
— Это правда? — спросил он.
Я выпрямилась, все еще дрожа от адреналина, стараясь дышать ровно. Боль в щеке пульсировала.
— Она первая нанесла мне удар, доктор Уильямс, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, звучал ровно и твердо. — Я сделала ей замечание о некорректном поведении, и она ударила меня по лицу. Я действовала в рамках самообороны, опасаясь повторного нападения. Угроза была реальной. У меня есть право на самозащиту.
Я говорила как на суде. Четко, по делу, ссылаясь на статью. Эндрю слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным. Он посмотрел на мою щеку. Краснота и начинающийся отек были видны невооруженным глазом. Потом он посмотрел на окровавленное лицо реабилитолога.
— Вы нанесли удар пациенту? — его вопрос прозвучал тихо, но в тишине палаты он грохнул как выстрел.
— Она... она меня спровоцировала! Не желала выполнять назначения! — забубнила женщина, но ее уверенность таяла на глазах под его ледяным взглядом.
— Ответьте на мой вопрос. Да или нет? — его голос стал тише, но от этого только опаснее.
Она замолчала, испуганно глотая воздух. Ее взгляд метнулся от него ко мне и обратно.
— Я... это была непреднамеренно...
— Выйдите из моего отделения, — перебил он ее. В его тоне не было места возражениям. — Немедленно. Пройдите в мой кабинет и ждите. И попытайтесь привести себя в порядок. Вы выглядите непрофессионально.
Она попыталась что-то сказать, но встретив его взгляд, беззвучно открыла и закрыла рот. Униженная, окровавленная, она, пошатываясь, вышла из палаты, прижимая к лицу окровавленный рукав халата.
Дверь закрылась. Наступила тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и тихим писком монитора, который снова начал учащенно пищать, фиксируя мой всплеск адреналина.
Эндрю повернулся ко мне. Он молча подошел, его пальцы осторожно, почти по-врачебному, коснулись моей поврежденной щеки. Его прикосновение было прохладным.
— Сильно болит? — спросил он без предисловий.
Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Дрожь, которую я сдерживала во время конфронтации, теперь начала пробиваться наружу.
— Самооборона, говорите? — в его голосе послышались нотки чего-то, что можно было принять за горьковатую усмешку. — Сломанный нос. Впечатляюще для кардиологического пациента на грани кризиса.
— Она ударила меня первой, — повторила я, чувствуя, как защитная броня адвоката дает трещину, обнажая испуганную, уставшую женщину под ней. — Я не могла просто...
— Я знаю, — неожиданно мягко прервал он меня. — Я видел синяк. И я знаю Амелию. Она... известна своим сложным характером. Но то, что вы сделали... — он покачал головой, и в его глазах читалось не осуждение, а нечто вроде усталого изумления. — Вы могли спровоцировать новый приступ. Вы рисковали своей жизнью из-за нее.
— Я рисковала из-за принципа, — поправила я его, и голос мой дрогнул.
Он внимательно посмотрел на меня, и его взгляд стал другим. Более глубоким, более заинтересованным. Он видел не просто пациента. Он видел меня. Ту, что сражается.
— Принципы — дорогое удовольствие для вашего сердца, мисс Смит, — наконец, сказал он. — В следующий раз, пожалуйста, просто нажмите кнопку вызова. Но... — он сделал паузу, и уголок его рта дрогнул. — Что касается техники... Удар был точным. Для непрофессионала.
Он отошел к раковине, намочил бумажное полотенце в холодной воде и подал его мне.
— Держите. Это уменьшит отек. Охрана уже ведет вашу «обидчицу» к главному врачу. С вашей стороны нужно будет написать объяснительную.
Я прижала холодное полотенце к щеке, закрывая им лицо. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и стыд. Я подралась. Как последняя дворовая кошка. В больничной палате.
— Я... я испортила вашу рубашку, — пробормотала я, заметив алые брызги на его безупречном манжете.
Он посмотрел на пятно с легким недоумением, как будто увидел его впервые.
— Ерунда, — отмахнулся он. — Это всего лишь рубашка. А вот ваше сердце... с ним, как я вижу, придется иметь дело куда сложнее, чем я предполагал. Вы — самый сложный пациент за мою практику, мисс Смит.
В его голосе не было раздражения. Было... оживление. Как у ученого, нашедшего уникальный, не поддающийся классификации экземпляр.
— Простите, — прошептала я.
— Не извиняйтесь, — резко сказал он. — Никогда не извиняйтесь за то, что защищаете себя. Просто в следующий раз делайте это с умом. Теперь ложитесь. Ваш пульс зашкаливает. Я увеличу седацию. Вам нужен покой. Настоящий.
И на этот раз я не спорила. Я просто легла, прикрыв глаза мокрым полотенцем, и позволила ему делать свою работу. Впервые за долгое время я чувствовала себя не просто больной. Я чувствовала себя побежденной. Но почему-то в его присутствии это не казалось таким уж страшным.
18:40
Прошло несколько часов. Легкая седация, введенная Эндрю, сделала свое дело — тело было тяжелым и ватным, но мозг, к несчастью, оставался ясным. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тихая паника снова начинает подниматься из глубины, как холодный газ со дна болота. Мысли об Итане, о тюрьме, о том, что происходит без меня, грызли изнутри.
Дверь открылась. Вошел Эндрю. Он выглядел уставшим, но собранным. В руках он держал мой телефон.
— Я не могу позволить вам погрузиться в полную информационную изоляцию, — сказал он, ставя аппарат на тумбочку. — Это вызывает дополнительный стресс. Но и позволить вам устроить телефонную баталию я тоже не могу. Компромисс: три звонка. Здесь. При мне. На громкой связи. Пятнадцать минут. Выбирайте, кому позвонить, с умом.
Это была уступка. Большая, чем я могла надеяться. Я кивнула, сердце учащенно забилось от смеси страха и надежды.
— Хорошо. Спасибо.
— Не благодарите, — он придвинул к кресло и сел, скрестив ноги, приняв вид беспристрастного наблюдателя. — Начинайте.
Мой первый порыв был — позвонить в офис, своему секретарю. Но нет. Сначала нужно было услышать голос, который не судит, а поддерживает. Я набрала номер Микаэля.
Он ответил практически сразу, его бархатный бас прозвучал как бальзам.
— Эмми? Боже, где ты? Я звонил тебе сто раз! Ты в порядке?
— Мик... — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как взгляд Эндрю тяжелеет на мне. — Я в больнице. С сердцем. Все в порядке, просто... переутомление.
— В какой больнице? Я выезжаю. Сейчас же.
— Нет! — почти выкрикнула я. Видеть его сейчас, видеть его беспокойство — я бы не выдержала. — Нет, Мик, оставайся там. Мне нужна одна твоя помощь.
— Что угодно. Говори.
— Итан... мой клиент. Его посадили в СИЗО. Нужно срочно найти ему другого адвоката. Самого лучшего. Не смотри на стоимость. Я... я заплачу. Просто найди кого-то, кому можно доверять. Пожалуйста.
На той стороне повисла короткая пауза. Я знала, о чем он думал. О том, что я прошу его о помощи в деле, которое сама провалила.
— Хорошо, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни упрека, ни сомнений. Только твердая решимость. — Я знаю пару имен. Займусь этим сегодня же. Обещаю. А ты... держись, ладно? Выздоравливай.
— Спасибо, Мик, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. — Я... я позвоню позже.
Я положила трубку, не в силах больше говорить. Эндрю молча наблюдал, его лицо было невозмутимым.
— Один, — просто сказал он.
Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Следующий звонок будет сложнее. Я набрала номер Кая.
Мой начальник ответил на третий гудок. Его голос, обычно бархатный и спокойный, сейчас звучал натянуто.
— Эмили. Наконец-то. Мне уже успели сообщить о твоем... госпитализации.
— Кай, слушай, прости... дело Итана... мне нужна помощь. Нужно подключить все наши ресурсы, найти лазейки...
— Эмили, — он резко перебил меня. — О деле Мартина я уже знаю. И о том, что твоего клиента отправили в СИЗО. Это... крайне неприятная ситуация.
— Неприятная? Кай, его убьют там! Он бывший коп!
— Я понимаю риски, — его тон стал холодным, официальным. — Но есть нюанс. Бизнесмен, которого он убил, был связан с очень влиятельными людьми. Наши главные партнеры... они выразили серьезную озабоченность тем, что наша фирма представляет интересы его предполагаемого убийцы. Это бросает тень на всю нашу репутацию.
Ледяная струя пробежала по моему позвоночнику.
— Что... что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что фирма не может брать на себя риски, связанные с этим делом. Мы отзываем свое представительство. Официально. Сегодня утром уже подписаны все документы.
Мир рухнул. Просто и безвозвратно.
— Ты не можешь этого сделать! — голос мой сорвался на крик. Эндрю нахмурился, сделав мне предупреждающий жест рукой. — Я его адвокат! Я обязана его защищать!
— *Ты* была его адвокатом, Эмили, — поправил он меня с ледяной вежливостью. — Сейчас ты — пациент кардиологического отделения. И, если верить докторам, надолго. Фирма должна функционировать. Мы не можем ждать, пока ты поправишься. Дело слишком громкое и слишком грязное. Мы отступаем.
— Это подло! Ты предаешь и его, и меня!
— Это бизнес, — безжалостно парировал он. — Выздоравливай, Эмили. Не думай о работе. Твое место будет ждать тебя... когда ты вернесь. Если вернешься.
Он положил трубку. В ушах стоял оглушительный звон. Фирма бросила меня. Кай бросил меня. Итана бросили на произвол судьбы. Из-за меня.
— Два, — сухо констатировал Эндрю. Его лицо было серьезным. Он все слышал.
Я не могла дышать. Грудь сдавило тисками. Слезы текли по лицу ручьями, но я даже не пыталась их смахнуть. Что было смысла?
— Третий звонок, — напомнил он, его голос вернул меня в реальность.
Третий? Кому? Все было кончено. Но может, может следователь... Может, есть новости? Хорошие? Слабый, идиотский лучик надежды.
С трясущимися руками я набрала номер детектива Мартина.
Он ответил почти сразу.
— Смит. Я как раз собирался вам звонить.
— Детектив? — мой голос был хриплым от слез. — Что с Итаном? Как его дела? Вы нашли что-то новое?
На той стороне повисла тяжелая, зловещая пауза. Слишком длинная.
— Мисс Смит... — он начал и замолчал, будто подбирая слова. — Итан ... он был найден мертвым в своей камере полчаса назад.
Что-то щелкнуло у меня в голове. Звук был таким громким, что мне показалось, его слышал даже Эндрю.
— Что? — это был не вопрос, а просто звук, вырвавшийся из пересохшего горла.
— Нанесение множественных телесных повреждений, несовместимых с жизнью, — его голос был ровным, официальным, без единой нотки сочувствия. — Предположительно, это дело рук других заключенных. Бывших коллег, если я правильно понимаю. Выражаю соболезнования. Дело будет переквалифицировано в убийство, но... шансов найти виновных в тюрьме практически нет.
Я не слышала последних слов. Телефон выскользнул из моих ослабевших пальцев и упал на пол с глухим стуком. Звонок прервался.
Он мертв.
Итан мертв.
Его убили.
Из-за меня.
Я не закричала. Не зарыдала. Я просто перестала существовать. Я смотрела в стену перед собой, но не видела ничего. Только пустоту. А потом эта пустота начала сжиматься, давить изнутри. Волна горя, вины и отчаяния, такая чудовищная, что физическая боль от нее затмила все остальное, прокатилась по мне, ломая кости, разрывая ткани.
Я услышала странный, животный звук — низкий, протяжный стон. И поняла, что он исходит от меня. Мое тело начало биться в конвульсиях, сотрясаемое беззвучными рыданиями. Слезы лились градом, я задыхалась, хватая ртом воздух, но он не поступал в легкие.
— Эмили!
Голос Эндрю прозвучал как будто из-за толстого стекла. Я почувствовала его руки на своих плечах, пытающихся удержать меня, прижать к кровати.
— Медсестра! Срочно! Седацию, максимальную! — крикнул он куда-то, его голос сорвался, впервые потеряв свою железную уверенность.
Но его прикосновения, его голос не доходили до меня. Я была в аду, который сама же и создала. Я видела лицо Итана — испуганное, доверчивое. А потом — изуродованное, мертвое. Это я его туда отправила. Это я его убила.
Кто-то вколол мне укол в бедро. Острая боль, а потом быстрое, тяжелое погружение в пустоту. Но даже уходя в небытие, я знала — этот кошмар, этот стыд, эта боль уже навсегда останутся со мной. Я была самым худшим адвокатом. И теперь я стала убийцей.
Последнее, что я увидела перед тем, как тьма поглотила меня, — это было лицо Эндрю. И на нем было не профессиональное спокойствие, а что-то другое. Что-то похожее на ужас. И на жалость.
Тут 2560 слов