2
***
Никто не знает, сколько здесь пробыл, и мало кто правда хочет это знать. Но каждый продолжает ждать, когда его отсюда заберут.
Кашель разрушает тишину, и это работает как звоночек о том, что лекарство перестало действовать. Но никто не торопится вводить вторую дозу. Джагхед едва шевелится и уже чувствует острую боль в руке. Брюнет едва раскрывает глаза, как к нему тут же приближается неизвестный ему человек. Сквозь белую пелену, будто блокирующую зрение, едва можно разглядеть черты.
— Не дёргайся, я сейчас, — Джонс не может разглядеть человека даже смутно, но зато прекрасно слышит голос: мягкий и тихий, немного хриплый, будто сорвавшийся. Не нужно быть музыкантом, чтобы расслышать нотки беспокойства в женском голосе, а эхо торопливых шагов ласкает напряжённый слух.
— Бетти, возвращайся в свою палату, — велит всё та же несменная медсестра, которая очень вовремя появляется в палате — Джагхед едва балансирует над пропастью бессознательного состояния, боль в теле всё чаще вспыхивает в ожогах, а ткань, прилипшая к телу, оттягивается по куртке, принося лишь больше страданий.
— Миссис Смит, вы говорили, что я могу сегодня выходить, — возмутилась девушка, лишь слегка повысив голос. Джонс и понятия не имел, что произошло потом, но голоса девушки он больше не слышал, а до слуха доходили лишь стук каблуков и непонятный шум, доносящийся откуда-то из других комнат.
— Как ты себя чувствуешь? — голос Миссис Смит был намного грубее, чем у девушки, больше похожий на мужской, ядовитый, даже страшный из-за своего звучания.
— Почему я ничего не вижу? — Джагхед анализировал и представлял людей по звуку их голосов, но собственный бы он не узнал ни при каких обстоятельствах — хриплый, еле слышимый, грубый и безжизненный.
Откуда-то слева послышался смешок, что было вполне логично, ведь справа была стена, об которую Джонс успел удариться спиной, пока ждал прихода медсестры, у изголовья кровати стоял маленький комод, о котором можно было только подозревать, а у ног расположился переносной столик с препаратами. Так что единственный возможный способ подойти к брюнету был обход слева. Парень мог только предполагать о размерах комнаты, но сейчас вид его апартаментов волновал меньше всего.
— Это нормально, возможно, последствия пожара. Это не смертельно, скоро твоё зрение восстановится, — грубый голос, на удивление, прозвучал успокаивающе, даже с толикой ласки. — И ты не ответил. Есть ещё жалобы?
Женщина приблизилась ближе и цокнула языком, коснувшись потемневшей кожи на руке, где ткань сгорела, открывая тело. Джонс едва сдержался, чтоб не вскрикнуть от резкой боли, прикусив язык. Медсестра пробормотала что-то неразборчивое, кажется, на испанском.
— Это оказалось хуже, чем я думала, — теперь ничего ободряющего в голосе не было, лишь сухая констатация не самого позитивного факта, — но это тоже поправимо. Тебе здорово досталось, но ты выжил, это уже неплохо.
Джагхед едва хотел что-то сказать, снова задать кучу вопросов, интересовавших его здесь и прямо сейчас, когда почувствовал резкую боль в шее. Он зашипел от неприятных ощущений, а женщина снова цокнула языком, убирая уже опустевший шприц на стол.
— Извини, что без предупреждения. Но тебе стоит отдохнуть. Не советую пытаться что-то говорить, сделаешь только хуже. Отдыхай, — снова шаги, отдаляющиеся всё дальше и дальше, и снова дурманящая тишина, давящая на нервы.
Джагхед очень быстро приходит к выводу, что даже грубый мужской голос, напоминающий Дарта Вейдера, намного лучше, чем ничего. Ничего это априори не самое лучшее. Потому что ничего это просто ничего. Пустота и не более.
Пустота. Так можно описать одним словом всю жизнь Джагхеда Джонса Третьего, всего лишь ребёнка, брошенного в больнице для душ, лишь мечтавшего о том, что его отсюда заберут. Рано или поздно боль пройдёт, и его заберут, увезут в безопасное место, подальше от шприцов и боли. Подальше от пустоты.
Миссис Смит приходит к нему несколько раз на день, разговаривает с ним, хоть это больше монолог, чем ожидаемый диалог, ведь каждый раз, когда Джонс пытается сказать хоть слово, медсестра вкалывает ему лекарство, и то, как быстро оно помогает, пугает брюнета, но это во всяком случае лучше, чем выть волком от режущей боли во всём теле.
Парень теряет счёт времени и даже примерно не может сказать, сколько провалялся на койке, и сколько раз пытался вспомнить о том, что произошло до того момента, когда он попал сюда. Но в памяти лишь пламя и крики, да и слова медсестры: «Последствия пожара». Спасибо, он сам не догадался. Но у него нет ответов на более важные вопросы, интересующие его слишком сильно, чтоб каждый раз не пытаться получить их.
Джонс считает, сколько раз Миссис Смит цокает языком во время каждой из процедур. Довольно странное занятие, но это единственное, чем тут можно заняться, когда ты прикован к кровати собственной болью, а когда пытаешься встать, то тебя укладывают обратно, всадив иглу в шею.
В какой-то момент медсестра сбивает стабильный порядок вещей и помимо укола ещё и обрабатывает ожоги. Их оказывается не так много, что не может не радовать, но Джагхеду было не до радости, когда она проводила процедуру впервые — пришлось снимать куртку, что было проблематично, ведь ткань намертво прилипла к коже. Брюнет услышал множество непонятных слов на испанском, и в конце концов понял, что медсестра предпочитает использовать нецензурную лексику на другом языке. То ли для того, чтоб не смущать его, то ли ей просто было так удобней.
— Тебе нельзя говорить, даже не пытайся, — предупредила она, когда Джонс попытался задать вопрос. — Тебе нужно время, чтобы восстановиться. И твоему зрению тоже.
Джагхед каждый раз в надежде открывал глаза, но видел перед собой лишь белую пелену, перекрывающую всё, что было доступно взору, делая невидимым. Так и выходило, что Джонс должен был жить или в темноте, или в молочном тумане. Оба варианта его не устраивали, как и вовсе всё происходящее.
— Ты, наверно, хочешь узнать, почему ты здесь, — сказала медсестра, а парень произвольно дёрнулся, — Но на этот раз молчать нужно мне. Ты сам обязан вспомнить, что произошло с тобой.
Джонс нахмурился, а Миссис Смит наблюдала за его реакцией с неподдельным интересом.
— Да, я сама говорила тебе, что это был пожар. Но это не самое главное в этой картине. Важное, но не определяющее. Всё должен вспомнить ты, Джагхед.
Женщина аккуратно поправила шапку-корону на его голове и удалилась, снова оставляя парня озадаченного. Он лишь слушал тишину, пытаясь различить в ней хотя бы малейшее колебание, изменение, сломать постоянство хотелось до дрожи в коленях.
Джагхеда, ко всем прочим вещам, кроме тех, на что он сам должен был найти ответ, интересовал факт того, куда делась та девушка, которая позвала медсестру в первый раз. Кажется, её звали Бетти. То, что точно помнит парень, так это то, что у неё был тихий слабый голос, и она явно не хотела оставаться в своей палате.
Палате.
Ключевое слово, такое очевидное и простое, заискрилось в его голове, словно кто-то запустил давно устаревший механизм после годов простоя.
Если это больница, то она, очевидно, закрытая, ведь нет посетителей. Вряд ли это отделение для тяжелобольных, ведь тогда бы какая-то девушка не могла бы самовольно расхаживать по больнице, а, скорее всего, лежала бы в своей палате, или, максимум, ездила на инвалидной коляске, но это было бы слышно.
Джагхед понимает, что сходит с ума, когда цепляется за странные теории и несвязные факты, как за ключ к спасению, но этот же ключ тянет его с собой на дно. Ведь чем больше Джонс думает о том, что за место то, где он сейчас, тем больше забывает о том, откуда он пришёл.
Тишина рушится по трещинам, будто состоит из стекла, а сейчас оно столкнулось с камнем. До слуха доходят странные рванные звуки, которые едва различаются между собой. Джонс слышит абсолютно новый для себя голос, не похожий на Бетти или Миссис Смит. Если у медсестры он похож на мужской, то тут это и есть мужской голос. Мальчишеский, но не детский. Джагхед пытается расслышать хоть что-то и едва не высказывает ругательство вслух, проклиная слишком толстые стены. Но звук становится громче, и, видимо, источник приближается.
Джонс прислушивается, крутит головой, хватаясь за этот звук, будто он уже идёт на дно, но всё ещё в поисках спасательного круга. И тут он понимает, что это пение. Пение из соседней комнаты, что за плотной стеной. Голос разливается трелью птиц, и это правда лучшее, что Джагхед слышал с начала своего существования в неизвестной ему больнице.
Ему нравится песня, хоть он и не слышит половины слов, снова проклиная толстые стены.
— Арчи, помолчи! — слышится уже с другой стороны, гораздо лучше, чем пение, которое теперь совсем затихает. Новый голос тоже незнаком, и тоже мужской, чем-то похожий на тот, что так старательно пытался расслышать Джонс. Его возмущению нет предела, ведь обладатель явных вокальных данных затихает, и больница снова погружается в тишину.
Джагхед не может уснуть. За всё время пребывания в больнице (так он называл это место, хоть и не был уверен в правильности суждения) он не пропускал часть режима нормальных людей — сон, хоть в его обычной жизни это для него было нормально.
Джонс прокручивает в голове текст песни, что услышал какое-то время раннее.
«Я попытаюсь всё это отпустить и никогда не оглядываться назад»
Сложно не оглядываться назад, когда всё, что тебе остаётся это вспоминать своё призрачное прошлое, о котором ты не имеешь ни единого понятия.
Тишина натягивается струной, как и нервы, которые уже на пределе. Единственный плюс в нахождении здесь так это то, что наконец начали заживать ожоги. Медленно, но результат есть, а это не может не радовать.
Но слепота и немота всё ещё не дают покоя. Джагхед всегда наблюдал за людьми вокруг, складывая собственное мнение о происходящем. Теперь же он лишён малейшей возможности в наблюдении за окружающим его миром, который незаметно сузился до палаты и тишины.
— Ты пробовал открывать глаза сегодня? — спрашивает медсестра, цокая языком, и Джагхед запоминает, что это пятый раз за тот промежуток времени, что она обрабатывала ожоги. Джонс удивлён, но без секундного колебания поднимает веки.
Он ожидает снова увидеть чёртов молочный коктейль на глазах. Но всё обстоит в точности наоборот.
Первое, что он видит — тёмный потолок, с белыми вкраплениями. На секунду он думает о том, что потолка и вовсе нет, а это лишь ночное небо, но, приглядевшись, понимает, что это краска, осыпавшаяся в некоторых местах.
Он переводит взгляд на женщину рядом, которая полностью не соответствует его ожиданиям: она не похожа на Дарта Вейдера ни капли, и кажется, что грубый мужеподобный голос принадлежит не ей. У неё длинные пепельные волосы, собранные в аккуратный хвост, белый халат обтягивает худое тело, а под белой тканью виднеется синяя юбка платья. На вид ей лет тридцать. Миссис Смит улыбается, но от этой улыбки не хочется убежать. Наоборот, она выглядит дружелюбной.
Медсестра снова напоминает о том, что лучше поберечь голос, но уведомляет о том, что теперь парень снова может свободно передвигаться, и ожоги на ногах ему не помешают.
— Тебе повезло, что ты не попал в само пламя, — лишь говорит она, улыбаясь, а Джагхед внимательно рассматривает её с ног до головы. — Пойдём, самое время показать тебе корпус.
Парень всё ещё чувствовал себя неловко от того, что не мог говорить. Крайне непривычное чувство для того, кто всегда был остр на язык.
— Это наши палаты. Пятая — твоя. С остальными ребятами я познакомлю тебя позже, когда ты сможешь говорить.
Джагхеда смутил эпитет «ребята», ведь он ожидал что-то вроде «пациенты».
Миссис Смит кратко показала парню все комнаты за исключением чужих палат, в том числе и лабораторию, и, едва похожую на кухню, кухню, и несколько старых, как мир ванных комнат, и собственную комнату, поделённую на две части. В одной жила она, в другой — её отец и, по совместительству, врач, который не делал ровным счётом ничего.
— Мы не часто получаем новых пациентов, и, по правде говоря, ты первый за долгий промежуток времени.
Джагхед осматривается по сторонам, смотрит по стенам, а после снова поворачивается к Миссис Смит. Та улыбается.
— Тебя интересует, почему нигде нет часов и календарей? — она спрашивает это с усмешкой на губах, а Джонсу становится не по себе, и он хмурит лоб, с интересом глядя на медсестру. — Это тебе предстоит узнать позже.
Эта фраза уже отпечаталась на коре мозга, как часто её слышит Джагхед. Но это во всяком случае лучше, чем «ты должен понять всё сам».
Миссис Смит запрещает брюнету выходить из палаты одному, и это тоже не выглядит, как комплимент. Джонс слишком хочет разобраться во всём сам, как ему и велели, поэтому слушать слова медсестры для него не представляется выгодным.
Порой тишина жестока.
Здесь время не имеет точного значения, лишь неустойчивая субъективная единица. Здесь нет дня и лишь вечная ночь. Всем кажется, что больница погружена в темноту. Но это лишь темнота их душ.