65
От лица Киры:
Я медленно открыла глаза, когда услышала шаги. Они были мягкие, но уверенные — так ходят те, кто уже дома, но всё равно осторожен. Рядом на диване, под тёплым пледом, Соня всё ещё спала, уткнувшись в моё плечо, а Милли свернулась калачиком у наших ног, иногда подёргивая лапами во сне. Утро было тёплым, будто оно само укрыло нас этим пледом.
В дверях показался Мусим. Он остановился на секунду, прищурился, как будто картина перед ним вызывала у него лёгкое удивление, а потом усмешку.
— А что вы тут делаете? — спросил он негромко.
Соня моментально проснулась, распахнула глаза и села, прижимая плед к груди как школьница, застигнутая за чем-то запрещённым.
— Мы просто… смотрели фильм, — сказала она, зевая. — И как-то… ну… просто уснули. Правда.
Мусим кивнул, не отводя от меня взгляда. Он подошёл ближе, чуть наклонился и, почти не касаясь, поцеловал меня в шею — в то самое место, где тонкая кожа словно всегда ждала этого прикосновения. Я улыбнулась и на секунду прикрыла глаза — как будто он нажал на внутренний выключатель суеты.
— Доброе утро, — прошептал он мне на ухо.
— Очень, — прошептала я в ответ.
Он ушёл на кухню, и мы услышали, как закипает чайник и шуршит упаковка с хлопьями. Соня села рядом, огляделась, зевнула снова и улыбнулась:
— Он у тебя… — она покачала головой, — он такой… как будто тёплый кофе в утро, когда не надо никуда спешить, я горжусь вами Кирусь.
— Я знаю, — сказала я. — С ним — как дома. Всегда.
---
Позже мы с Соней выбрались на улицу. Я специально не говорила ей, куда веду. Просто попросила довериться. Ветерок был лёгкий, солнце играло на витринах и листьях, Париж просыпался неспеша. Мы шли по улицам Латинского квартала, где старые дома шепчут что-то друг другу по утрам.
— Ты уверена, что тут что-то есть? — спросила она, оглядываясь на плотно закрытые двери и цветочные горшки на окнах.
— Почти, — улыбнулась я. — Видишь эту дверь?
Она была нежно розовая, старая, с облупившейся краской, почти сливающаяся со стеной.
— Это не галерея, — сказала Соня, немного недоверчиво.
— Не в привычном смысле. Но… ты сейчас всё поймёшь.
---
Мы вошли внутрь. Пространство оказалось тихим и просторным, полным воздуха и света. Здесь пахло маслом, деревом и чем-то ещё — чем-то живым, настоящим. На стенах висели полотна — не те, что ради статуса или признания, а те, что ради чувства.
В углу, у окна, сидел седой мужчина с кистью. Он едва взглянул на нас, кивнул и снова вернулся к холсту. Никаких слов. И не нужно.
— Это мастерская? — прошептала Соня.
— Это… как будто место, где можно услышать себя.
Мы пошли вдоль стен. Здесь были не сюжеты — здесь были состояния. Тишина, тревога, ожидание, воспоминание. Словно каждый мазок — это чей-то вздох.
Соня остановилась у стола с набросками. Среди них — тонкая акварель: девушка, сидящая на полу у раскрытого окна, волосы рассыпаны, глаза полузакрыты. У неё было выражение… такое, будто она услышала себя впервые.
— Elle est comme moi. («Она как я»), — сказала Соня.
— C'est vrai. («Так и есть»), — раздался голос художника, не отрываясь от кисти.
— Peut?.. («Можно?..), — Соня не договорила. Она не просила, не умоляла, просто… надеялась.
— Prends-la. Elle est déjà à toi. («Забери. Она уже твоя»), — ответил он.
И в этот момент — неважно, как звали этого художника, неважно, сколько ему лет или откуда он. Он увидел её, обратил на неё внимание.
---
Мы вышли на улицу, и ветер был другим. Или это мы были другими.
Соня долго молчала, держа набросок аккуратно в руках, как будто боялась потревожить то, что было внутри.
— Кир… — начала она, и голос её дрожал, как трепещущий лепесток. — Это было… как будто кто-то впервые посмотрел внутрь и не отвернулся.
— Потому что там — красота, Сонь. И он это увидел.
— А ты?
— Я вижу это каждый день. Просто не говорю, чтобы не спугнуть.
Она тихо засмеялась и вытерла уголки глаз.
— Я теперь боюсь вернуться. Хочу остаться в этом ощущении.
— Так не возвращайся. Живи из него.
Соня кивнула. И улыбнулась.
И в этой улыбке было больше света, чем во всём утреннем Париже.
Продолжение следует...