Глава 20
Юля
Когда в тот день я увидела отца, у меня едва ноги не подкосились. Спину словно облили ледяной водой, а все участки кожи начало обжигающе покалывать. Я уже заранее знала исход этой встречи, знала, что папа пусть не сразу, но обязательно даст понять, как он разочарован.
К моему большому сожалению я не угадала со временем, всё случилось часом позже, стоило нам только переступить порог дома. Мама уехала с Мотей в больницу, у них, оказывается, был талон на вторую половину дня.
Папа усадил меня за стол, не говоря ни слова, разогрел суп, поставил тарелку передо мной и вышел в зал. Я сглотнула, оглядываясь, словно смертник в ожидании прихода палача. У меня тряслись руки, сердце безумным мячиком прыгало до самого горла. Никогда я не чувствовала себя настолько уязвимой, как в тот день, сидя за столом перед тарелкой супа. Ведь когда ты не знаешь о боли, не так страшно.
А потом отец вернулся, глянул на стол и еду, к которой я не притронулась, его словно перекосило от раздражения. В долю секунды он схватил меня за волосы и, намотав их на кулак, потянул голову назад. Кожа на шее натянулась, к глазам подступили слёзы. Я сдерживала рвущийся наружу крик отчаяния, крик к миру о проклятой несправедливости.
Каждый раз, когда отец поднимал на меня руку, я ненавидела этот мир, я ненавидела своего отца.
Папа взял ложку со стола, опустил её в суп. Он никогда так не делал, обычно дальше ремня не заходило.
– Открывай! – прошептал голос монстра на ухо. Я сжалась от дикой боли, что отдавала в макушку. Ноги под столом свело судорогой.
– Ну же! Мне долго ждать?
И я открыла рот, позволяя запихивать ложку в рот. С каждым разом она проникала глубже, пока меня не начало тошнить.
– Неприятно? Вот и мне неприятно, что моя дочь заделалась в предательницы! – процедил сквозь зубы монстр в обличии родителя.
Откуда-то взялась злость, желание противостоять, перед глазами вспыхнул Даня: его взгляд, теплая улыбка, способная исцелять душу. Казалось, он рядом, казалось, он зажигает меня своей силой и стойкостью.
Я вцепилась в руку отца, крепко сжав её, ложка повисла в воздухе, а суп пролился мне на юбку.
– Я никогда, – произнесла, сжав челюсть до дикой боли. – Слышишь! Я никогда тебя не предавала. Думаешь, весь мир крутится вокруг твоего предательства? Думаешь… – однако договорить отец не дал. Он резким движением поднял меня со стула за волосы, развернул к себе лицом и зарядил со всей силы пощечину.
А дальше я впервые пыталась сопротивляться. Но ремень всё равно прошёлся по моему телу, оставляя следы унижения и чертовой несправедливости. И плевать отцу было на мои слёзы, мольбы и аргументы. Он просто бил по ногам, рукам, спине – не сильно, но показательно.
Закончив свои воспитательные процедуры, папа направился отдыхать в зал, позволяя мне доползти на карачках до кровати. Я закрыла дверь спальни на защелку, хотя это было невероятно сложно: у меня тряслись пальцы, они скользили по замку, а в глазах и без того всё плыло. По щекам катились слёзы, соленые, горькие, ненавистные слёзы.
Ад бывает бесконечным, или у всего есть заключительная черта?
Я слышала, как позже вернулась мать, как пыталась войти ко мне, но замок её остановил.
Она что-то спросила, отец ей что-то ответил. Я слышала, как плакал Мотя, я слышала, как умирает очередная надежда в моём сердце.
Глупое чувство. Надеяться на лучшее – удел счастливчиков.
В школу я не ходила неделю. Не потому, что не хотела, наоборот, моя бы воля – сбежала бы. Но синяки, слабость, боль – мой организм дал серьезный сбой. Даже мать я пустила к себе только вечером следующего дня. Она глянула растерянно, открыв рот, и тут же опустила голову.
– Ты заболела? – спросила мама, отвернувшись. У меня была разбита губа, а ссадины и синяки скрывала пижама.
– В школе девочки побили, – озвучила вполне себе правдоподобную версию. Для нас обоих будет лучше играть по правилам слепых котят.
– Господи! – взмахнула руками мать. – Я немедленно! Сейчас же…
– Я отомстила им, – сухо произнесла. – Мы квиты, не переживай. Поправлюсь только и пойду, посмеюсь с их жалких лиц.
– Юленька, – она прикусила губу, подошла и протянула руки, хотела, видимо, обнять, но боль не позволяла подобной роскоши – я отшатнулась.
– В другой раз, можно я посплю?
– К-конечно. Но я позвоню всё же…
– Прошу, мам, – прошептала я, натягивая улыбку на лицо. – Все эти разговоры с учителями гроша ломаного не стоят. Не усугубляй. Они меня больше не тронут. И так, испугались.
– Юль, – с маминых губ сорвался обреченный вздох. – Ну как же я… – казалось, она пыталась подобрать слова, хотела быть правильной матерью, но мы обе знали – поздно. Я уже не нуждалась в опеке мамы и её защите. Привычка бороться против мира в одиночку вырабатывается годами, она не ломается так быстро.
С того дня, как оттолкнула Даню, я всегда была одна. Я привыкла к этому. Я не знала другого.
– Мам, можно я отдохну? – глаза щипало от подступающих слёз. Губы дрогнули, но я их поджала и снова растянула в улыбке: поддельной, вымученной. Ни к чему эти слёзы.
– Конечно, отдыхай.
Больше мы к этой теме не возвращались. Мать старалась не беспокоить меня, даже еду в комнату приносила, хотя отец был против. Он не любил нарушать порядки, а я была ярым нарушителем. Да и с извинениями папа не спешил: обычно после побоев на другой день он становился «лучшим отцом на свете», но в этот же раз, наоборот, избегал меня.
В пятницу, когда папа был на дневной смене, а мать вновь ушла с Мотей в больницу, я выскочила на улицу встретиться с Натой. Мы уселись в пустом дворе на лавку на детской площадке, хорошо ещё людей в округе не было. Конец ноября разогнал всех в теплые уютные здания, где, как минимум, нет холодного ветра, луж и грязи под ногами.
– Как ты, детка? – спросила Наташа, разглядывая моё лицо. Болячка возле губы уже зажила, боль в мышцах притупилась. Никаких следов рукоприкладства.
– Бывало и лучше, – усмехнулась я, кутаясь в теплый вязаный шарф. На мне была шапка с помпоном, пуховик и домашние тапочки. Тот ещё видок.
– Вот же сволочь! Урод! – сокрушалась подруга. – Чтоб у него руки отсохли! И мать тоже хороша!
– Порой мне кажется, это не друг его предал, а я.
– Слушай, почему бы тебе Дане не рассказать про отца? – предложила вдруг Краснова. В общих чертах я поделилась с ней произошедшим в переписке.
– Это унизительно. Да и толку? Что он сделает? Мы с ним… теперь чужие, – на последнем слове к горлу подступила горечь. Я никогда не хотела быть чужой для Милохина. Моя любовь к нему не уместилась бы в масштабах целой Вселенной. Однако он даже о ней не знает, она ему не нужна.
– Это глупо.
– Твоя идея – вот это глупость.
– Даня должен знать. В конце концов это…
– Что я должен знать? – послышалось неожиданно за спиной. Сердце ухнуло, когда я оглянулась и увидела Милохина на ступеньках у входа во двор.
У меня затряслись руки, а сердце сжалось в тугой комочек, словно пыталось спрятаться от неудобной правды. Правды, которую я не планировала рассказывать, ведь таким не делятся. Однако лицо Дани, его молчаливый прямой взгляд, заставляющий дрожать каждую клеточку в теле, говорил об обратном.
– Эм, я пойду, пожалуй, – шепнула Краснова.
И вот теперь мы уже оказались один на один. Я могла бы придумать тысячу оправданий, но врать Милохину было тяжелей всего: казалось, в такие минуты я врала самой себе.
– Ну и… – первым заговорил Даня. – Чего я не должен знать?
По дороге у входа во двор проехала старенькая волга, отчего я моментально напряглась. Образы монстра мерещились постоянно, порой они приходили даже во сне, мешая нормально жить.
– Отойдем? – с ходу предложила, поднимаясь с лавки. Говорить на детской площадке не лучшая идея.
Милохин кивнул, покорно направляясь за мной следом. Мы прошли через весь двор и остановились возле старого сливового дерева. Пожелтевшая листва давно опала, оставив голыми ветки дерева. Летом на нём росли медовые фрукты, за которые вечно дрались дети. Я тоже любила эту сливу, она вызывала теплые воспоминания из детства, те, что безвозвратно исчезли из моей жизни.
Даня остановился, встав напротив. Такой высокий, взрослый, юный мужчина. В кожаной красно-черной куртке и темных потертых джинсах он смотрелся особенно круто: эдакий уличный хулиган с обложки модного журнала.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я, пытаясь побороть внутреннее волнение.
– Я первым задал вопрос. Ответь, будь любезна.
– Это ерунда, – усмехнулась, хотя получилось больно наигранно. На самом деле мне было не до смеха.
– Это не тебе решать, Гаврилина! – от его взгляда у меня внутри всё похолодело.
– Ошибаешься, Дань.
– Отвечай, это девчонки, да? – огорошил он своим вопросом. – Они тебя… побили?
– А? – я открыла рот от удивления, пытаясь уловить ход его мыслей. Даня знает о пощечине и бойкоте? Но это было неделю назад, почему он спрашивает об этом сейчас?..
– Я говорю, ты в школу не ходишь из-за девчонок? – процедил он сквозь зубы, словно произносить это ему было неприятно.
– Что за глупости? – я натянуто улыбнулась, отмечая про себя, что когда Даня злится, он становится похож на милого и забавного уличного котёнка.
– Ты прикалываешься, мать твою, Гаврилина? – крикнул Милохин. Он вдруг схватил меня за плечи, и от этого прикосновения тело обдало жаром. Я едва не задохнулась, разглядывая человека, от которого сердце медленно таяло. Нужно сдерживать себя: чувства и слёзы, что настойчиво рвались наружу.
– Зачем ты приехал?
– Юля! – прошипел Даня. Морозный ветерок подул мне в спину, словно подталкивая навстречу к тому, к кому нельзя. Я взглянула из-под опущенных ресниц на Милохина, его изумрудные глаза притягивали магнитом, напоминая о нашем беззаботном детстве.
Мои губы дрогнули, но я постаралась снова натянуть обманчивую улыбку. Синяки на теле до сих пор болели. Проклятая несправедливость, казалось, никогда не даст о себе забыть. Я словно та птица, что прожигает дни на цепи в ржавой клетке.
– Зачем ты приехал?
– Да потому что! – крикнул Милохин, отводя взгляд в сторону. Он облизнул пересохшие губы, потом снова взглянул на меня и произнес: – Потому что переживал, разве не очевидно?
Всего одной фразой он выбил кислород из легких, остановил сердце, заставляя поверить в невероятное. Из моих глаз неожиданно скатилась слеза: горькая, разрушающая броню, что я создавала столько лет. Нужно быть сильной, нужно продолжать играть роль равнодушной девушки, а не раскрывать душу перед Даней.
Я вздохнула, освобождаясь из хватки Милохина, а затем смахнула слезу, что обжигала кожу, скатываясь к подбородку.
– Юль… – прошептал Даня. Голос его сделался мягким, даже немного растерянным. – Ты чего? Эй…
Я отвернулась, хотя, лучше бы убежала. Слёзы одна за другой катились по щекам, я только и успевала ловить их рукавами куртки. Сердце не стучало, нет, – оно кричало в груди, билось о рёбра, заходилось в рыданиях.
– Юль… – снова позвал Даня. Моё имя давно не произносили с такой заботой, словно я в самом деле была кому-то нужной. В конце концов человек перестает задумываться о себе, предпочитая плыть по течению беспощадной судьбы. Проигрывать раз за разом, подставлять вторую щеку, падать и подниматься. Круговорот бесконечных вещей в природе.
Я забыла, каково это – когда он рядом.
– Юль, – прошептал Милохин. Ещё один шаг, и его руки сгребли меня в горячие и давно забытые объятья. Он стоял позади, его сердце было безумно близко, его дыхание обжигало, заставляя смущаться и корить себя.
Почему я не убегаю?
– Прости меня, я… из-за меня ты… – с придыханием говорил Даня. Я не понимала, за что он извиняется, но наслаждалась исходящим от парня теплом. Пусть это было эгоистично и неправильно.
– Юль, – Милохин осторожно повернул меня лицом к себе. Он наклонился, коснувшись своим носом моего. Я замерла, а сердце, наоборот, ожило. Кажется, оно сошло с ума, кажется, мой пульс достиг ста семидесяти. Внизу живота скапливалось волнение, которое нарастало с каждой секундой. И опять этот ветер, толкающий на безрассудные поступки.
– У меня так много вопросов, – прошептал Даня, закрыв глаза. Его дыхание щекотало мои губы. Мне хотелось поддаться вперед, коснуться губ Милохина, ведь они были запредельно близко.
– Всё хорошо, – ответила я, поражаясь тому, насколько тихо прозвучал мой голос.
В груди отбивало отсчет до армагеддона в легких, до звездопада, что вот-вот окажется у моих ног. И только я закрыла глаза, позволив себе ошибочную слабость, как позади раздался гул машины. Мы с Даней моментально отпрянули друг от друга, а я к тому же перепугалась – сразу про отца подумала. Хотя было бы странно увидеть его в такой час, но страхи умеют подкрадываться из-за угла и примерять облики страшных монстров.
А когда Даня вновь подошёл ко мне, я испытала дикое смущение. Губы вспыхнули, шею и щёки обдало жаром, мне сделалось жарко.
– Юль, я уезжаю на соревнования в понедельник на две недели. – Сообщил неожиданно Милохин, он протянул руку, видимо, планировал дотронуться до моих пальцев, но я резко попятилась, вспоминая Алену и монстра, что жил в моей квартире.
– И что? – откашлявшись, спросила. Я мельком глянула на Даню но тут же поспешила отвести взгляд. Грудь и без того ходила ходуном. Мы чуть не поцеловались! С ума сойти!
– У меня нет твоего номера.
– Зачем он тебе? – я старалась говорить твёрже, но голос дрожал, выдавая мою робость и смущение.
– Ну… – Даня улыбнулся. У него была бесподобная улыбка – словно выглянуло летнее солнышко, которое мы ждём ранней весной. – Нужна причина, чтобы позвонить тебе?
– Думаешь, не нужна?
Милохин сделал очередной шаг навстречу, его горячие пальцы вмиг переплелись с моими, я и дернуться не успела. А когда дернулась, он не отпустил, ещё крепче их сжав.
– Дань… – прошептала робко я. У меня в груди всё содрогнулось от близости, от теплоты, исходящей от рук Милохина.
– Это так сложно, дать свой номер?
– Да, – через силу ответила я. Сложно забыть, как любимый человек целует другую девушку, как смотрит на неё с жадностью и обнимает. Ревность болезненно укусила под рёбрами.
– Почему?
– Женская солидарность.
– В смы… а, – он кивнул, облизнув нижнюю губу, а затем отпустил мои руки. – В Алене дело?
Я ничего не ответила, да и не видела в этом смысла. Зачем бередить сердце, когда впереди нет дороги, нет будущего?...
– Если ты переживал, что меня кто-то обидел из-за тебя, нет, это не так, – произнесла я, натягивая очередную лживую маску. – Глупый бойкот ничем навредить не может. А в школу я не ходила, потому что болела. Так что…
– Хорошо! – резко сказал Даня, смерив меня решительным взглядом.
– Ч-что хорошо?
– Я тебя услышал!
– А? – однако Милохин не удостоил ответом. Он обошёл меня, не сказав даже банального «до свидания», и направился в сторону выхода со двора. Молча. Без объяснений.
Я так и не поняла, что это было...