Убитые небом: Рай падёт

У каждого человека есть желания, которые стыдно произнести вслух. Такие желания кажутся глупыми, смешными и даже немного незаконными. И когда они наконец сбываются, ты не веришь своим глазам, с опаской наблюдаешь со стороны и ждёшь, когда же придёт какой-нибудь злой взрослый, ударит по руке и поставит в угол.

Моим незаконным желанием было увидеть комнату Ада. Остался ли он так же предан пустым кружкам из-под кофе, растянутым домашним свитерам и уродливым башням из окурок сигарет? Или жизнь в G-27 опустошила его так же, как и меня, заставив выбросить из шкафов всё лишнее?

Когда мы подошли к его двери, моё нутро затрепетало. Где-то глубоко внутри появилось странное ощущение ностальгии, словно стоит только дикарю разблокировать замок, как мы окажемся в колледже, рядом с его рабочим столом, где он собирал для меня робота Эдди. Будто вот-вот со спины на меня накинется Элисон и задушит в объятиях. От этих мыслей внутри стало ещё холоднее…

Ад разблокировал замок ключ-картой и открыл передо мной дверь. Навыки джентльмена были ему чужды, он никогда не пропускал меня вперёд себя на случай опасности. Но в этот раз было иначе. Ад знал – в G-27, в колледже, где угодно – самое безопасное место — это его комната. Здесь не проскочит ни один жучок, ни одна камера, ни один шпионский взгляд.

Я сделала шаг, и у меня перехватило дух. Если бы я не знала, что здесь живёт главарь дикарей, ни за что бы не догадалась. Атмосфера была невероятной.

Полумрак комнаты разрезали лучи светодиодной ленты синего, почти электрического цвета. Он тянется вдоль стены у самого пола, как трещина в реальности, из которой сочится свет иного мира. Её синева — не небесная и не морская. Она ядовитая, цифровая. Воздух здесь свежий, пустой, лишённый всяких запахов и ненужной сентиментальности. Где-то на грани слышимости пульсирует музыка. Она не льётся из одной точки, а рождается из самой темноты, обволакивая со всех сторон.

Электрический синий цвет отражается от гладкой поверхности стола – единственного места, где Ад позволил поселиться своему внутреннему хаосу. На столе много бумаг, пара планшетов, голограммная статуэтка в виде куба, который превращается в шар и обратно, символизируя бесконечный цикл.

Спустя время я наконец поняла, чем здесь пахло. Это запах будущего. Жестокого, одинокого, немного пугающего, но по-настоящему завораживающего.

— Если это кто-то увидит… — начала говорить я, разинув рот и зачарованно наблюдая за синим огоньком, бегающим по полу.
— …То меня расстреляют, – подхватил Ад, выставив это безобидной шуткой.

Несвойственная для него беспечность в этом вопросе слегка меня насторожила. Сколько я его знаю, бунтарский дух жил в его крови постоянно. Но если раньше Айден выражал это через волю к свободе, борьбу за свои принципы и идею, то сейчас я видела явный протест против системы. Импульсивный, необдуманный и с ноткой подростковой наивности.

— Честно говоря, Ваша прошлая комната была похожа на комнату сумасшедшего изобретателя. А сейчас здесь как будто живёт… — я долго не могла подобрать слово. Оно всё вертелось на кончике языка, но я снова и снова упускала его. Ад нашёл его за меня.
— Художник? – спросил он, и наконец я поняла, что мне напоминал этот протест.
— Точно. Джошу бы здесь понравилось.

Ад решил оставить моё высказывание без комментариев, нашёл на полке пульт и переключил светодиоды на приятный дневной свет. Музыка утихла.

— Мне ещё нужно кое над чем поработать. Если подождёшь часик, можем потом чем-то заняться.
— Работайте сколько нужно. Если честно, я бы хотела лечь спать. Это был… непростой день.

Айден сразу согласился, показал мне, где ванная, и отдал свою серую футболку с ярким жёлтым принтом вместо ночнушки. Я не стала ему говорить о том, что взяла с собой ночной костюм.

На часах – почти десять. Сонные глаза слипаются, но в голове слишком много мыслей, чтобы так просто отключиться. Дикарь оставил себе настольную лампу, погрузив комнату в полумрак. Без светодиодов она выглядела привычнее, по-дикарски.

Как только я вышла из душа, Ад предупредил, что постельное чистое, но он может заменить его ещё раз, чтобы я не брезговала. На это я покачала головой и молча без сил легла на правую сторону широкой кровати, которую сразу заметила ещё при входе. Замотавшись в одеяло почти по самую макушку, я глубоко вздохнула.

Ад допустил ошибку, оставив меня наедине с моей головой. Сердце снова сковала тревога, в мыслях всплыли слова Энди о смерти моего отца и мистера Джеффри. К горлу подступил ком. Чтобы как-то отогнать от себя весь этот мрак, я зацепилась за свет лампы.

Рассматривать спину дикаря было одним из моих любимых занятий ещё с колледжа. Я заметила, как долго пришлось Аду собираться с мыслями, чтобы продолжить работу. То ли так влияло моё присутствие, то ли парень тоже очень устал. На глаз он надел увеличительный окуляр, за ухо положил цветной фломастер, на край стола поставил кружку воды, а в ухо вставил наушник.

Звук ручки, скользящей по бумаге, убаюкивал, успокаивал нервы. Я то растворялась в своих мыслях, устремив взгляд в пустоту, то наблюдала за тенью дикаря, прыгающей по полу от каждого его движения.

Не знаю, сколько прошло: десять минут или целая ночь. Ад много нервничал, почесывал лоб, крутил в руках ручку. Чтобы немного отвлечься, он откатил кресло от стола и развернулся к своим записям боком. Он мельком посмотрел на меня и заметил, что я наблюдаю.

Дикарь не стал спрашивать, почему я не сплю. Кажется, за столько времени мы уже научились общаться тишиной. Он всё понимал. Потом – вздохнул и погасил настольную лампу.

Я услышала, как сначала открылась дверца шкафа, а затем – дверь в ванную. Удивительно, что G-27 не отслеживала комнаты, которые на ночь оставались пустыми, и мы спокойно можем вот так завалиться к кому-то домой и разделить бытовую суету на двоих.

Странное волнение сковало тело, когда я услышала, как умолкли все звуки в душевой. А когда дикарь вернулся в комнату и я поняла, что сейчас он ляжет рядом, я тысячи раз успела пожалеть о своём решении.

Дыхание замерло, кровать на соседней половине прогнулась. Я крепко зажмурила глаза. Каждая клеточка кожи была напряжена, будто наэлектризована тишиной. Он лёг на спину, оставив между нами бережное, почти ощутимое пространство, не позволяя мне ни одним сантиметром кожи не почувствовать его тепло. Я затаила дыхание, боясь, что громкий стук сердца выдаст меня.

Мысли метались: а что, если я повернусь не так? Если во сне задену его случайно? Если моё дыхание покажется ему слишком громким?

Я услышала, как он повернулся на бок. Почувствовала его взгляд, упавший на мою спину, словно прикосновение. Расстояние между нами теперь измерялось не сантиметрами, а стуками сердца. Один, два, три, четыре… А потом тишина. Оно остановилось ровно в ту секунду, когда Ад подвинулся ближе.

Аккуратно и еле слышно его рука скользнула под одеяло и будто случайно коснулась моего бедра. Он пальцами нашёл край моей футболки и, поправляя, чуть потянул ткань вниз, накрывая ею часть моих ног и давая понять, что лишнего он себе не позволит. По крайней мере, сейчас.

Хоть небо больше не видело нас, я почувствовала, как где-то в миллиардах километров от нас упала звезда, разрешая мне загадать желание. Чтобы эта ночь не кончалась. Чтобы на моей шее навечно отпечаталось его дыхание, будто татуировка. Чтобы внутри не умолкал этот странный трепет. Чтобы он чувствовал то же, что и я.

Его рука обожгла кожу моей талии и спустилась к животу, притянув меня к нему и уничтожив расстояние, стоявшее холодной стеной между нами. Не сдержавшись, я громко выдохнула и выгнулась в пояснице, когда дикарь уткнулся лицом в мои волосы и коснулся губами моего затылка. Он глубоко вдохнул запах моих волос, и рука его непроизвольно сжалась в кулаке, стягивая на мне футболку.

Найдя в себе смелость, я положила ладонь на его руку, сковавшую меня, словно в клетку. Его предплечья были замотаны в новые бинты. В порыве эмоций я сжала его руку, и Ад крепче прижал меня к себе.

— Тебе здесь не нужны линзы. Можешь снять их, если хочешь.

Я была готова треснуть его за то, что он нарушил такую завораживающую тишину. Я долго думала, что ответить на это. Кажется, от тепла его тела у меня так резко подскочила температура, что мозг буквально плавился.

— Тогда Вы тоже снимете.
Айден ничего не сказал. Но молчание – знак согласия.

Утром встают, чтобы начать день. Сейчас же, встать — значит закончить нечто хрупкое и драгоценное, что только-только успело сложиться из тепла и тишины. Подняться сейчас — значит разорвать гравитационное поле, которое притягивало наши тела друг к другу.

Я с тяжёлым сердцем стягиваю с плеча тяжёлое одеяло. Ад убирает руку, и я физически ощущаю, как от меня отрывают что-то важное.
Босиком на носочках крадусь к ванной, по дороге схватив контейнер для линз, включаю подсветку на большом зеркале над раковиной.

Передо мной появляется тонкий хрупкий силуэт девушки с растрёпанными волосами. На ней чужая длинная футболка, её глаза красные, опухшие от бесконечных двухдневных рыданий. На щеках – румянец, губы алые, налитые кровью от лёгкого возбуждения, дыхание сбитое, частое.

От стыда трясу головой, умываю лицо холодной водой. Линза, липкая и тонкая, соскальзывает с роговицы под прикосновением дрожащих пальцев. Вторая. Мгновение жжения – зажмуриваю глаза и опускаю голову. Выждав несколько секунд, стыдливо поднимаю глаза на зеркало. В нём отражается моё преступление, мой самый страшный грех.

Два холодных, светящихся изнутри осколка неба, которого здесь никто не видел. Неба, ставшего синонимом слабости, измены, проклятия. Каждый день я вживляла себе чужие глаза. Карие, как у всех. Тёплые, безопасные, мёртвые. Я училась смотреть ими — не слишком умно, не слишком любопытно. Просто смотреть, как все. И вот наступали эти несколько минут перед сном, когда я снимала маску и могла просто быть.

Облегчения не было. Была боль. Острая, режущая боль тоски по миру, где мои глаза вызвали бы улыбку, а не оскал. Где их назвали бы красивыми.

В отражении за моей спиной появился ещё один силуэт. Силуэт человека, который хранил такую же тайну. Его преступление каралось бы страшнее моего. Он не простой выживающий. Он – главарь, победитель, герой. А герои не могут быть грешны.

Он подошёл ближе. Притяжение снова тянуло нас друг к другу, и я почувствовала, как рука дикаря коснулась моей спины. Испугавшись, что наша жаркая сцена из лифта найдёт своё продолжение прямо здесь, в этой ванной, я шустро ускользнула от его рук и вернулась в комнату, даже не подняв на дикаря глаз, не дав ему даже кусочка моего неба, которого он так ждал.

В комнате мрак, тишину прерывает только электрический треск голограммы на столе. Рядом с ней я замечаю пульт, которым Ад выключил светодиодные ленты. Беру его в руку – на нём несколько кнопок и круглый регулятор. Потыкав всё подряд, нахожу нужный режим и немного приглушаю свет. Словно из углов под потолком раздаётся тихая мелодия без слов. С приглушёнными битами, электронная. Под такую хочется не танцевать, а смотреть на взрывы и разрушение. Смотреть на конец света.

Я возвращаюсь к кровати, ложусь на свой край лицом к его половине и вижу свет от зеркала в ванной. Понимаю, что дикарю гораздо сложнее раскрыться. Он критичен к себе и без своего изъяна.

Свет в ванной гаснет, Ад возвращается ко мне. Светодиоды, окрашивают всю его одежду и белоснежные волосы в голубой. Свет то потухает, но снова озаряет комнату, бегая от одного края потолка к другому.

Айден ложится рядом, устремив взгляд к потолку. Я долго смотрю на его безупречный профиль, давая ему освоиться, привыкнуть к этому забытому чувству.

Он нервничает, его дыхание учащается, взгляд метается. В попытке как-то его успокоить, я кладу руку на его грудь, пальцами касаюсь шеи, подбородка и, не говоря ни слова, прошу посмотреть на меня. И он поднимает глаза на мои.

Наш зрительный контакт – как та самая тонкая размытая линия между бесконечным небом и бескрайним океаном. Мои линзы лежат в растворе на тумбочке, хрупкие и невесомые, как наша безопасность. Я открываюсь ему полностью, беззащитная. И вижу его – таким же.

Его глаза. Небеса, в которые мне запрещено смотреть. Из-за темноты в комнате я не вижу их цвет, как и он – моих. Но это чувство… Чувство свободы. Чувство, разламывающее рёбра изнутри.

«Смотри на меня», – шепчет мой же голос в голове. В нём вызов и мольба одновременно.

Я вижу стыд в его глазах. Ему хочется закрыть их, отвернуться, сбежать. Но он заворожён, не может оторваться от моих. На улице нас бы разорвали на части просто за этот взгляд. Мы оба понимаем, что обречены. Однажды кто-то с ноги откроет дверь, приставит оружие к нашим лбам и убьёт за то, что мы – это мы. Оба понимаем, что никогда не заведём семью, не родим детей, не доживём до старости. У нас есть только этот момент, в котором мы, уязвимые и свободные, тонем в этом чёртовом небе, в этом чёртовом море.

Мы – живое доказательство того, что красота может быть вне закона. И мы обманываем смерть, просто позволяя друг другу быть. Сейчас, в этой комнате.

— Я уже и забыл, каково это… Смотреть на что-то не через линзы.
Я улыбнулась, так и не сказав, что я бы тоже не помнила, если бы не он.
— Для меня это стало проще, когда узнала, что я не одинока.

Он молчал. Иногда отрывался от моих глаз, чтобы посмотреть на губы, пока я говорю. Голубой луч светодиода падал то на моё лицо, то на его, словно прожектор, обнаруживший сбежавших из тюрьмы преступников.

Ад тяжело выдохнул, зажмурился и снова посмотрел на потолок, давая себе время на передышку, ведь самая сложная борьба – борьба с собой безоружным, уязвимым и настоящим.

Вдруг я подумала, а не слишком ли я на него давлю. Возможно, он и не хотел мне так открываться. Может, я его заставила? Но когда дикарь снова посмотрел на меня, сомнений не осталось. Это нужно было ему даже больше, чем мне.

— Что Вы чувствуете? – спросила я, когда музыка стала спокойнее и тишина становилась всё более и более хрупкой.
Этот вопрос оказался для него слишком сложным. Ад вскинул брови, подбирая слова.
— Это почти так же круто, как секс.
Я засмеялась, хоть меня и смутило такое сравнение.
— Правда?
Ад чуть нахмурился, не понимая моего вопроса, но потом к нему пришло осознание.

— Точно, ты же ещё ни с кем… Или уже да?
— Нет. Ни с кем.

Он кивнул и снова ненадолго посмотрел на мои губы. Взгляд его как будто стал другим. Не знаю, как именно называется то, что я увидела в его глазах, но это было уже не про небо.

— А хочешь?
Сердце пропустило удар. Страх, смешанный с любопытством и лёгким осадком обиды застрял в горле. Я чуть нахмурилась, опустила взгляд.

— Не сейчас…
Я прижала к себе руки, будто защищаясь от его взгляда, от неловкого молчания, от света голубого огонька.

— Не сейчас или не со мной?
Меня вдруг так разозлил этот вопрос, так вскипятил мою кровь, что я еле сдержалась. Строго посмотрела на него. После того, что я пережила в последние два дня, после того, сколько слёз собрала в своей раковине, слышать подобное в свой адрес было оскорбительно.

— Когда мы только-только оказались за стенами G-27, нам проводили анкетирование. Всем задавали одни и те же вопросы и, насколько я знаю, Вы были первый. Что Вы сказали, когда Вас спросили, есть ли у Вас пара?

Айден удивился, но оценил мой выпад. Пытаясь предугадать мою реакцию, с прищуром долго высматривал что-то в моих глазах.

— У меня для тебя нет ответа, который ты хочешь услышать.
Я кивнула головой. В груди что-то кольнуло, хоть я и знала, чего ожидать.

— Тогда у меня для Вас тоже.
Я собрала в своём взгляде всё: обиду, злость, непонимание. Глаза предательски заслезились, и под лучами светодиода, уверена, они блестели ярче звёзд на небе.

Я нахмурилась, агрессивно рывком дёрнула одеяло на себя, чтобы отвернуться, закутаться в него по макушку и не видеть это бесстыжее бестактное дикарское лицо.

Ад закатил глаза и цокнул. Не успела я расправиться с одеялом, как парень взял меня за запястье и мягко потянул на себя, укладывая мою голову на свою грудь и замыкая меня в клетку из своих рук.

— Какая же ты всё-таки бестолочь, Твистер, — спокойно сказал он и запустил пальцы в мои волосы, игнорируя мой жалостный всхлип. – Ты здесь не потому, что я на что-то рассчитывал этой ночью. Ни завтра, ни послезавтра. Нет, я, конечно же, не откажусь, если ты вдруг передумаешь…

Я замахнулась, пытаясь ударить его в живот, но он перехватил мою руку и крепко сжал запястье.
— Но! Я просто не хотел, чтобы ты проживала это одна. Мне можно держать всё в себе. Тебе – нет. И никто тебя не тронет, если ты этого не хочешь. Ни я, ни кто-либо другой.

Жестикулируя, он отпустил моё запястье и поднял ладони к потолку, как бы показывая безоружность. Воспользовавшись моментом, я всё-таки треснула его кулаком в бок, и дикарь закашлялся.
— Я не бестолочь.
Он соболезнующе похлопал меня по плечу.
— Повторяй себе это почаще.

Его слова меня успокоили, хоть я и не смогла поверить в них на все сто процентов. Нужно быть слепой, чтобы не заметить, как поменялось внимание дикаря ко мне. Обычно мы словно стояли посреди бушующей метели, то сталкивающей нас лбами, но отдаляющей друг от друга своими морозными порывами ветра и снегом. Сейчас же мы словно оказались в разных лодках посреди океана, где единственный вариант – грести друг другу навстречу.

Я долго не могла уснуть, слушая его сердцебиение. Волосы мои связали его руку, и он то распутывался, то снова накручивал на пальцы локоны. Мы не желали друг другу спокойной ночи. Пока мы молчали, наши тела продолжали свои долгие ночные разговоры.

Не удержавшись, я положила руку поверх его руки, лежащей на его животе, и крепко сжала в порыве эмоций. Мелкая дрожь бегала по телу. Мозг не понимал, что это вообще происходит. Что это за ночь? Что за прекрасная ночь?...

В комнате становилось холодно. Одеяло, оказавшееся в ногах, наполовину сползло с кровати. Мороз прошёлся по коже, заставив поёжиться. Так я поняла, что настало утро.

Прийти в себя заставил звук открывающейся двери. Я резко подняла голову, в глаза ударил свет экрана и фальшивой жизни на нём. Слишком яркие, почти кислотные листья ядовито-зелёного цвета трепетали в несуществующем ветре. Вода в цифровом ручье сверкала мёртвым сапфировым блеском. И над всем этим – оно. То самое место. Матово-серый, плоский, бесконечно давящий «потолок» мира. Отсутствие неба. Отсутствие воздуха. Отсутствие него.

Рука инстинктивно потянулась к его стороне кровати. Простыня была холодной, и этот холод в мгновение просочился внутрь, к самим рёбрам. В комнате я оказалась одна.

На секунду горло сковала паника, но тут же открылась дверь. Зашёл Айден, одетый в чёрные джинсы и ветровку. Судя по всему, его утро началось сильно раньше моего.

— Как спалось? – бросил он дежурную фразочку и поставил на прикроватную тумбу какой-то коричневый пакет.
— Который час? – сказала я, даже не догадываясь, что умею так быстро разговаривать.

Дикарь неторопливо посмотрел на наручные часы, достал из пакета кофе в картонном стакане и пошёл к своему столу.
— Девять.
— Вот блин! – ругнулась я, подскочила с кровати, окончательно сбросив одеяло на пол, и стала яростно натягивать на себя брюки. – Я же опаздываю! Меня убьют! Блин, меня точно убьют!

— Никуда ты не опаздываешь.
От его уверенности в голосе я впала в замешательство и остановилась.
— В каком… смысле? Меня уже уволили?
— Нет. Я договорился. Тебе дали ещё один выходной.

Я недоверчиво нахмурилась. Мой куратор злился даже когда я задерживалась на обеде на несколько минут, а тут второй день выходного.
— Если это шутка, то она не смешная. Докажите.

Он поставил кофе на стол и повесил на кресло ветровку. Мне пришлось опустить глаза, пока он раздевался, чтобы рельеф его спины, просвечивающийся через футболку, и моя фантазия не сыграли со мной злую шутку.

— Он отпустил тебя с условием, что ты заполнишь какой-то отчёт, — на этих словах дикарь указал на пакет, который оставил у кровати.

Я подошла к тумбе, заглянула в пакет. Там был мой рабочий журнал из лаборатории и несколько картонных крафтовых контейнеров с прозрачными крышками. В одном – лапша с беконом, салат из овощей и жареное яйцо, во втором – несколько блинчиков с ягодами. И ещё один стакан кофе.

— А это…?
— Тоже тебе, — продолжил он за меня и затянулся электронной сигаретой.
Ад уже сидел за столом, пытаясь погрузиться в работу над каким-то механизмом, которого вчера на столе не было.

— Спасибо! Большое! И за выходной тоже.
Он только кивнул и выпустил дым, который тут же разлился по столу и водопадом спустился на пол.

Такие завтраки в G-27 были скорее роскошью, чем обыденностью. Их выдавали только «органам власти» вроде Небесных и Проводников, либо за Касты, которые мало кто умел зарабатывать.

В завтрак для таких, как я, обычно входила лёгкая каша, витаминный салат, несколько кусочков сыра и варёное яйцо. Ещё более низшие слои населения получали по утрам несколько фруктов и чай с печеньями. И было одно правило: какими бы привилегиями ты ни обладал, на день полагалось только три приёма пищи. Ни в один из них нельзя было просить добавку.

— А вы завтракали?
— Да, — сказал он.
Но я, конечно же, ему не поверила, поэтому отложила себе один блинчик, а остальные отдала ему

Стянув с себя брюки и вновь оставшись в одной только его футболке, я зашла в ванную и, сделав свои дела, вернулась в комнату, с дичайшим любопытством желая исследовать её от пола до потолка.

Это была не комната, а гнездо безумной птицы, сплетённое из проводов. Наматывая на вилку лапшу, я гуляла по нему как потерянная букашка, не зная, с чего же начать своё расследование.

Мой взгляд скользил по полкам, и я начала видеть не просто хлам, а ступеньки, по которым Ад настойчиво взбирался на спину G-27, чтобы однажды, достигнув вершины, срубить ей голову. Чтобы однажды у нас с ним появился шанс.

Вот старая, допотопная клавиатура с гигантскими кнопками. Он выпаял из неё переключатели, чтобы сделать тактильную панель для… для чего? Рядом – аккуратная коллекция объективов от сломанных камер наблюдения, сложенных в ряд, как снайперские патроны. Для новой системы линз? Для устройства, которое позволит смотреть дальше, чем это разрешено?

В углу, на груде запчастей, я заметила странный предмет: обычный бытовой дозатор для мыла, но к его носику был аккуратно прикреплён крошечный моторчик и резервуар из прозрачного пластика. Это было смешно и гениально одновременно. Он пытался механизировать и улучшить даже самую простую, примитивную жизнь.

Но больше всего меня зацепило другое. На краю полки лежала маленькая, грубо спаянная из металла фигурка птицы. У неё не было проработанных перьев, но в угловатых линиях чувствовалось движение, порыв. И она была направлена к той стене, где в огромном телевизоре бушевала фальшивая природа. Эта птица, собранная вручную из ничего, смотрела на цифровую пустоту с немым отчаянием. Она выжидала. Она мечтала о полёте в мире, где отняли небо.

Я сглотнула ком нервов. Дрожащими пальцами взяла птицу за хрупкие крылья и положила на ладонь. Как же мы были с ней похожи…
— Можно я заберу её себе?... – голос почти дрогнул на этом вопросе.
— Да, — ответил он, даже не посмотрев, о чём я говорю.

Я доела свой завтрак и подошла к ещё одному шкафу, где увидела знакомую вещь. Среди безликих деталей обнаружила ту самую перчатку, которую Ад показывал мне при первой нашей встрече.

— А это можно забрать? – спросила я, решив его проверить.
— Твистер, бери что хочешь, — снова сказал он, не обернувшись.
— Это же та самая? Прикосновения на расстоянии?
Наконец он посмотрел на меня и на перчатку из проводов.
— Можно и так сказать. Но нет, её лучше не трогай.

Продолжая исследовать его жилище, я подошла к его рабочему столу. Вдруг моё внимание привлекла странная фиолетовая жидкость, просочившаяся в щель между выдвижными ящиками.

Я потянула руку к ней, и Ад моментально отвлёкся от работы, больно схватил меня за запястье, не позволив даже коснуться ручки ящика. Я взвизгнула, выдернула свою руку и отошла на шаг в сторону.
— Сюда лучше не лезь. Это небезопасно.

Его реакция была настолько резкой, настолько неожиданной, что в воздухе повис не просто испуг, а ледяная трещина. Мое запястье горело там, где его пальцы сжались с силой. Он врал. Это была не забота, а паника. Это был страх, что я узнаю.

Он выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то недоступное – не гнев, а какая-то растерянность, которую он тут же попытался скрыть за маской отстранённости. Он даже отвернулся к столу, поправив что-то в механизме, но его движения стали резкими, сбивчивыми.

Но я уже не могла отвести взгляд от той щели. Фиолетовое пятно казалось теперь не просто случайной протечкой. Что-то, что было в этом ящике, не принадлежало ни этой комнате, ни Аду.

На его глазу снова был окуляр, дикарь спаивал детали механизма, похожего на коробочку из матового чёрного пластика, с несколькими циферблатами и одной-единственной кнопкой. Его руки снова двигались без суеты, с отработанной, почти медитативной точностью. Иногда он замирал, откладывал инструмент и рассматривал механизм под лупой.

В один из моментов, когда дикарь отложил всё в сторону, чтобы подумать и сравнить работу с чертежом, я подошла сзади. Я не стала ничего спрашивать. Слова сейчас были бы как камень, брошенный в тонкий лед. Он не обернулся, но я почувствовала, как воздух вокруг него сжался, ожидая новой атаки.

Мои руки поднялись медленно, давая ему время оттолкнуть, прогнать меня. Но он замер. Пальцы коснулись сначала его плеч. Они были твёрдыми, как камень, каждая мышца зажата в тисках. Я начала просто класть на них ладони, чувствуя под тонкой тканью футболки жар и напряжение.

А потом – надавила. Он вздрогнул всем телом, как от удара током, и издал короткий, сдавленный звук – что-то между стоном и выдохом. Голова его бессильно опустилась вперед.

Я чувствовала, как под ладонями что-то медленно, с трудом начинает поддаваться. Его дыхание стало глубже. Затем одна рука поднялась к его волосам. Они были мягкими, спутанными от нервной привычки теребить их во время работы.

Это было его слабостью. В его тяжёлом дыхании я слышала просьбу не останавливаться. Я осторожно провела пальцами по вискам. Не гладила, а скорее прочесывала, словно утешая дикого зверя.

Мои руки говорили: Я здесь. Я не боюсь тебя. Даже такого. Даже вспыльчивого и грубого.

Вдруг движение моих рук замерло. Мои пальцы, скользившие по его белым как облака волосам, наткнулись на что-то, во что я не могла поверить. Они были не того, знакомого пепельного оттенка, а тёмными, почти чёрными у корней.

Я медленно, стараясь восстановить сорванное дыхание, снова провела пальцами по его голове, пытаясь понять, не мерещится ли мне. Он почувствовал паузу. Замер. Его плечи снова стали чуть более жёсткими.

— Ад, Ваши волосы…
— Что?
— Я… Я не понимаю. Они темнеют.

Отреагировал он не сразу. Видимо, тоже не понял, что это значит. Но потом он убрал от себя мои руки, резким движением откатил кресло от стола и ринулся в ванную. Я – следом.

«Это невозможно. Этого просто не может быть», — слышала я его бормотание. Он наклонился перед зеркалом, рассматривая передние пряди чёлки. Потом застыл в шоке, потирая подбородок и пытаясь собраться с мыслями.

Вдруг к нему пришла какая-то гениальная идея. Я увидела это в его глазах, засверкавших на свету. Он быстро, словно кто-то гнался за ним по пятам, достал из туалетного ящика большие ножницы. Не думая ни секунды, он стал срезать с рук бинты, от нетерпения раня кожу ножницами. Недорезанные края Ад сорвал руками.

Бинты упали на пол, предплечья его оголились. Не веря своим глазам, Ад рассматривал их так, словно ему только вчера пришили новые руки.

— Я же не сошёл с ума?... – спросил он в замешательстве. – Ты видишь это?
Его руки и правда выглядели иначе. Белые большие пятна, рассыпанные по коже его предплечий из-за экспериментов, которые ставил над ним отец в детстве, исчезли. Остались только длинные шрамы от локтей до запястий, при виде которых моё сердце снова сжалось. Я только кивнула головой.

Посмотрев в мои глаза, Ад вдруг снова замер. То ли так снова повлиял их цвет, то ли в его голове возникло что-то ещё. Что-то, что важнее потемневших волос и исчезнувших пятен. Что-то, на что он не нашёл слов.

Подойдя чуть ближе, он коснулся пальцем моего подбородка, поднимая моё лицо на себя. Наш зрительный контакт стал глубже. Он жадно рассматривал мои глаза, словно видел их в последний раз. Дыхание его было частым. Я никак не могла понять, что с ним происходит и как его успокоить.

Парень отстранился, снова посмотрел на своё отражение в зеркало. Сделав несколько глубоких выдохов, он потянулся к своим глазам и снял линзы.

Несколько секунд томительного молчания.
— Нет… — проронил он, облокотившись руками о раковину.
Не знаю, что он увидел в отражении и что его так сильно потрясло. Ад опустил голову и как будто пытался продышаться.

Вдруг я увидела, как его спина задрожала. А потом услышала… смех. Истеричный, болезненный, безумный. Это был не звук радости, а хриплый, задыхающийся визг, вырывающийся из самой глотки. Он трясся, облокотившись о раковину, и каждый новый приступ сотрясал его согнутую спину.

А я стояла, вмерзшая в пол, и чувствовала, как сердце превращается в комок нервов. Больше года я мечтала услышать, как он смеется. В самых своих тайных фантазиях это был другой звук: низкий, тёплый, может быть, немного смущённый. Звук, который будет значить, что он счастлив.

Но то, что я слышала… Этот звук не значил ничего, кроме агонии. Он выдохнул, звук оборвался. Он выпрямился, потом медленно, будто каждое движение давалось невероятной ценой, повернулся ко мне.

И мир рухнул.

В его глазах не было неба. Его глаза были обычного, идеально карего цвета. Больше ни одного голубого кусочка не прорывалось через эти холодные стены.

Я не дышала. Мозг отказывался в это верить. Это было хуже, чем маска. Маску можно снять. Как будто самое главное, самое сокровенное в нём взяли и аккуратно, безжалостно закрасили.

— Всё… — сказал он, пожав плечами, и его губы снова растянулись в слабой улыбке. – Я здоров. Всё закончилось.
Я видела, как он был счастлив. Это означало одно – теперь он свободен. Свободен от страха, от бесконечной гонки со смертью. Но вместе с тем в его глазах я видела ледяной ужас перед тем, что он натворил, и жуткую, триумфальная гордость, что это сработало.

Он говорил, а я видела только эту пустоту. Это предательство на биологическом уровне. Он не просто скрыл свой цвет. Он его уничтожил. Добровольно. Чтобы быть как все. Чтобы быть в безопасности.

Я отшатнулась. Не от него. От этого зрелища. Это был он. И это был не он. Это был самый страшный кошмар – видеть, как единственный на всей планете человек, который разделял со мной это ношу, добровольно стирает свою душу, и радуется этому.

Слёзы потекли по моим щекам беззвучно, горячие и солёные. Но это были не слёзы обиды. Это было отчаяние свидетеля. Я увидела, как ломается самое сильное, что я знала.

От моего вида его лицо стало серьёзным, соболезнующим. Он сделал шаг навстречу, но я машинально отступила назад. Я не хотела его обидеть, не хотела прерывать его мгновенье счастья и освобождения. Но притворяться я тоже не могла.

— Я просто хочу выжить, Твистер, — сказал он тихо, будто оправдываясь. – У тебя есть кому тебя защитить. У меня – нет.

— Как давно это произошло? – спросила я, уже понимая, что этой ночью он уже не был голубоглазым. Это был мой самообман. В темноте комнаты я смотрела ему в глаза и просто додумала их цвет.
Он вскинул бровями, посмотрев на бинты на полу.
— Не знаю. Я старался никогда не смотреть, когда снимал линзы. Это всё препараты. Похоже, сработало.

От эмоций разболелась голова. Потребуется много времени, чтобы принять это. Принять тот факт, что я снова одна в своём роде.

Часы дикаря завибрировали. Он нахмурился, увидев уведомление, снова открыл контейнер и снова надел линзы. Видимо, на случай того, что действия препарата дадут откат.
Вернувшись из ванной, Ад поспешно накинул ветровку, достал из ящика оружие и спрятал его за пояс. В этот момент я занервничала. Похоже, его вызвали на опасное задание.

— Не знаю, когда вернусь, — сказал он и отдал мне ключ-карту от комнаты. – Приду за ней, когда освобожусь. Позвоню.

Взяв с полки механический ключ, он закрыл замок на ящике, из которого сочилась фиолетовая жижа.

— Ад! – остановила его я, когда он уже стоял у двери и держал ручку.
Я подошла к нему. Душа рвалась что-то сделать: обнять его, наброситься на шею, зацеловать до смерти. Показать, что цвет его глаз ничего не значит и ничто не меняет. Не хотелось отпускать его в этих смешанных чувствах и сомнениях, которые породила в нём моя реакция. В этом порыве я чуть качнулась в его сторону, но что-то меня остановило. Он молча смотрел на меня, неподвижно ждал чего-то.

— Берегите себя, — всё, что смогла я выдавить.
Он не ответил. Даже не отреагировал. Без слов повернул ручку двери и ушёл. Тогда я поняла, как эгоистично поступила. Я обидела его. Подумала только о себе. Даже не смогла поздравить его с тем, что он избавился от одного из сильнейших своих страхов.

Уходить сразу я не стала. В этой комнате осталось одно незавершённое дело, которое я не смогла просто так оставить.
Я снова посмотрела на фиолетовую жидкость в ящике. Ад соврал про её опасность. Если бы она была опасна, он бы надел перчатки, замыкая ящик на ключ.

Я решительно взяла с полки перчатку из проводов. Если я не могу увидеть, что там, в ящике, то хотя бы потрогаю.
Надев перчатку на руку, а на голову – окуляр, я попыталась вспомнить, как ею пользовался Ад. Покрутив на очках какой-то рычажок, я каким-то образом включила механизм и села у ящика. Оставалось только сконцентрироваться на цели.

Я внимательно посмотрела на замок. Представила, как мои руки, проскользнув через щель, нащупывают содержимое ящика. Ожидая, что сейчас появится зелёный луч, который я видела уже несколько раз, я вытянула руку.

Мои волосы словно ветром сдуло с плеч. В нос ударил неприятный запах, будто в тридцати сантиметрах от меня произошёл мини-взрыв. Замок на ящике вдруг расплавился, превратился в пепел и рассыпался под столом.

Я тут же выключила управление, испуганно отбросила от себя механизмы и поняла – мне однозначно за это влетит.

Но дело уже сделано. Я медленно открыла ящик и увидела там несколько бутыльков фиолетовой жидкости. Без надписей, без опознавательных знаков. В этом же ящике несколько запечатанных и несколько использованных шприцов. Тогда всё стало ясно. Это был тот самый препарат.

Не раздумывая, я взяла одну баночку. К счастью, в G-27 у меня есть один знакомый гениальный химик. Пока Ад на задании, я успею наведаться к Барту.

От автора.

Свист пуль был здесь единственной музыкой. Осколки бетона, срывающиеся с колонн, осыпаются на кожаные ботинки. В воздухе стоит запах пота, пыли и крови. Вызовы на устранения бунта мятежников сильно участились. В этот раз они проникли на склад старой техники, чтобы украсть списанное оружие.

— Ад, слева от колонны! Их двое, продвигаются! – кричит Чез, единственный напарник, которому дикарь почти научился доверять.
Ад прижался спиной к холодной бетонной опоре, краем глаза отметив вспышку выстрела из-за груды ржавого хлама метров на сорок левее.

— Вижу, — бросил дикарь, на долю секунды высунувшись из-за укрытия. Две тени, пригнувшись, перебегали от обломков старого танка к грузовому контейнеру. Короткая, экономная очередь из его электро-винтовки заставила их залечь, подняв фонтан искр от электрических разрядов.

— О, смотри-ка, ожил наш тихий гений. Я уж подумал, ты уснул. Может, тебе тут с нами скучно.

Ад не ответил, перезаряжая оружие. Чез мог шутить под огнём, это была его броня. Так же, как для Ада бронёй была ледяная, выточенная до миллиметра концентрация. Каждый выстрел — расчёт. Каждое движение — необходимость. Эмоциям здесь не было места, они были роскошью, которая вела к дыре в голове.

— Чез, прикрой. Они зажимают Кейтлин.
Приглушённый хлопок гранаты, брошенной Чезом, и через секунду — оглушительный визг его автомата. Ад рванул вперёд, низко пригнувшись, чувствуя, как пули щёлкают по бетону сзади. Он спрятался за перевернутый каркас машины недалеко от Кэт, молчаливой и грозной женщиной с перебинтованной щекой. Она кивнула, не отрывая взгляда от прицела.

— Ад, у меня кончается... – закричала она, но не успела завершить фразу, как выпала из укрытия, сжимая в руках оружие, которое не смогло её защитить.

Очень быстро у головы образовалась кровавая лужа. Проследив за траекторией выстрела, дикарь заметил часть чьей-то одежды, выглядывающей из-за угла.
Прицел-выстрел.

Кто-то завыл от боли, схватился за раненое плечо, которое охватила жгучая боль от разряда электрического тока. Выкрутив мощность оружия на полную, Ад сделал ещё один точный выстрел. Человек безжизненно рухнул на землю.

— Живыми, придурошный ты чертёжник! Их нужно брать живыми! – кричал Чез.

Айден знал про это. Но это была просто месть за Кэт. Иначе он поступить не мог.

В помещении вдруг повисла гробовая тишина, которую разрезало только эхо от голоса Чеза. Это могло означать только одно – еще один мятежник прячется и знает их местоположение. А значит, может зайти с любой стороны.

Блондин медленно скользил взглядом по лабиринту ржавого металла. Он чувствовал, как по спине ползут холодные мурашки. Не от опасности. От присутствия.

— Он здесь, — тихо проговорил Ад.
Чез бросил на него быстрый взгляд, в котором мелькнуло раздражение.
— Кто «он»? Видишь что-то?
— Нет. Но знаю, кто может увидеть, — это он уже сказал про себя.

Айден обернулся по сторонам, выискивая в темноте знакомый силуэт, который с каждым днём появлялся всё чаще и всё чаще мучал и так расшатанное сознание.

— Соберись, чёрт возьми. Мы на работе, — прошипел Чез сквозь зубы.
— Заткнись!

Тишина резала уши. В висках звенело, в груди разрастался пожар злости.
«Чёртов ты мудак, Хейз. Где ты, когда нужен?» — подумал Ад с мольбой и ненавистью.

Боль, та самая, что сводила с ума, начала раскалывать череп изнутри. Без вариантов. Без выбора. Рука сама потянулась к скрытому карману на груди. Автоинъектор. Фиолетовый ночной кошмар в стеклянной ампуле.

— Что ты делаешь?! – услышал он голос Чеза.

Но было поздно. Ад вогнал иглу в вену. Эффект был мгновенным и чудовищным. Мир словно пошатнулся, цвета поплыли, звуки стали тягучими и глухими. Кровь будто закипела и в следующую секунду замёрзла, встав льдом в венах.

Когда в голове появилась ясность, он открыл глаза. Слева от него появилась тёмная фигура, словно всё это время она сидела в засаде вместе с ним.

— Он скоро нажмёт на курок. Будет мокро и смешно, — прозвучал голос то ли слева, то ли в голове. То ли Ад сам сказал это вслух.

Блондин посмотрел на Чеза. Тот вызывал подкрепление через экран на часах. Вдруг кто-то словно схватил дикаря за волосы, заставил поднять голову вверх. Только сейчас он заметил, что под потолком в помещении тянулась широкая труба, плавно уходящая в другой отсек.

Проследив за ней, он увидел место, где труба расширяется, уходит на поворот. Там, в семи метрах над полом, оказался силуэт. Тень слева исчезла, Джош хищно улыбался с высоты. Силуэт его был нечётким, то исчезал, то снова оказывался на трубе.

Он помахал Аду длинными, костлявыми пальцами, а потом приставил к виску два пальца, изображая пистолет. Бум. Перевалившись через спину, тень соскользнула с трубы и полетела вниз, растворившись в пустоте, не долетев до земли.

— Это же металл… — сказал Ад и посмотрел на своё оружие.

Доверившись «своей интуиции», он выстрелил в точку, где только что была тень. Электрический ток, коснувшись металла, растянулся по всей трубе. Раздался неприятный стон. Через секунду – грохот от упавшего с высоты обездвиженного тела. А дальше – тишина.

Чез, осторожно выйдя из укрытия, смотрел то на груду металла, откуда сочилась тёмная лужа, то на Ада. В глазах Чеза не осталось ни насмешки, ни даже страха. Был ужас. Чистый, первобытный ужас перед тем, что человек, с которым он делил поле боя, был не просто болен. Он был одержим. И он только что призвал своего демона, чтобы убить. И демон пришел.

Чез медленно направил оружие на дикаря, опасаясь, что тот может выкинуть что-то ещё.

— Вставай, — сказал он глухо. Ад последовал приказу. – Теперь либо ты мне всё объясняешь, либо ты слудующий.