Убитые небом: Рай падёт

Одно из самых гадких чувств — ощущение предательства. Особенно когда предают не тебя, а ты… Ты — единственный человек, мысли и чувства которого знаешь от корки до корки. Ты — тот, кто каждый день видит себя в отражении зеркала. Ты — тот, у кого всегда есть оправдания. И именно ты посмел предать.

В моей ладони, будто приросла к ней, лежала колба с фиолетовой жидкостью. Ад увидит пропажу — это только вопрос времени. Увидит замок, сожжённый дотла, увидит пустое место между других колб, сложит два и два. Я оправдывала себя тем, что просто переживаю за него, просто не хочу, чтобы он наделал глупостей. Но мои оправдания звучали жалко.

Я стояла в коридоре этажа‑рынка, в нескольких шагах от меня начинался павильон, которым управлял Барт. За стеклом мерцали редкие зелёные островки — горшки с растениями, подсвеченные мягким ультрафиолетовым светом. В G‑27 каждая травинка была на вес золота.

Я толкнула дверь. Звонкий колокольчик сообщил о моём появлении, и из‑за стеллажа с кактусами выглянул Барт. На нём был белый халат, испачканный землёй, а в руках он держал опрыскиватель с нано‑раствором. По сравнению с его внешним видом, когда он управлял наркопритоном в Цитадели, сейчас он выглядел даже забавно.

— Миледи! — радостно воскликнул он. — Неужели решили бросить свою скучную бумажную работу и внести свой вклад в экологию G‑27?

Он поставил опрыскиватель, стряхнул землю с пальцев и подошёл, театрально приложив руку к сердцу:

— Для вас, миледи, скидка пятьдесят процентов и бесконечная любовь вашего покорного слуги, — на этих словах он, как и всегда, поцеловал мою руку.

Я попыталась улыбнуться, но губы будто одеревенели. Пальцы в его ладони оставались напряжёнными.

— Что‑то случилось? — Барт нахмурился, отпуская мою руку.
— Хочу поговорить… На счёт Ада.

Он не перестал улыбаться, но в улыбке этой больше не было искренности. Барт коснулся указательным пальцем своих губ, мол: «Давай помолчим секунду», закрыл изнутри дверь в павильон и пультом заблокировал все отверстия для проветривания помещения.

— Он в порядке?
— Я не знаю. Что‑то происходит, но я не могу понять, что. Он… другой.
— Ты меня пугаешь. Что может быть страннее, чем его обычное поведение?

Я достала колбу. Фиолетовая жидкость мерцала в свете ламп, отбрасывая лиловые блики на мои ладони.

— Мне кажется, дело в этом.
Барт взял колбу, и его улыбка мгновенно погасла. Пальцы дрогнули, и он осторожно поставил сосуд на стол, словно тот мог взорваться.

— Где ты это взяла? — его голос звучал непривычно сухо.
— В ящике его стола. Он стал каким‑то безразличным. Прежний Ад ни за что бы не стал подчиняться законам G‑27, но он ведёт себя так, будто здесь родился. Он хранит в комнате незаконные вещи, носит странную одежду, кольца… Иногда как будто зависает, словно видит что‑то в пустоте и…

— А глаза? — вдруг перебил меня Барт, и я замерла. — Его глаза изменились?
Я застыла на месте, пытаясь вспомнить, в какой момент Барт узнал про цвет глаз Ада. Нервно оглянулась по сторонам, подумав, что, может, всё это — симуляция. Или ловушка.

— Ниа, я должен тебе кое в чём признаться, но тебе придётся пообещать, что об этом никто не узнает.
Он увидел, как я занервничала, как сделала несколько шагов к выходу.
— Мы сделали это, чтобы помочь ему. Да, G‑27 теперь проще относится к голубоглазым — эту проблему может решить операция. Но Ад — другой случай. Если они узнают — его убьют. Он слишком много натворил…

— Мы? Кто такие «мы»?
— Я и Джеймс.
Я застыла на месте, пытаясь переварить услышанное. Джеймс. Имя отца Айдена прозвучало как удар колокола.

— Понимаешь, — он заговорил тихо, почти шёпотом, — после того как Айден… скажем так, «перешёл черту» в Цитадели, его имя оказалось в чёрном списке. G‑27 такое не забывает. Они бы давно его убрали, если бы не одно «но».

Он замолчал, подбирая слова. Я почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Какое «но»?
— Его мозг. Его изобретательность. Они видят в нём ресурс — но только если он будет «чистым». Голубые глаза — это клеймо. Знак того, что он из дикарей. А они хотят видеть послушную машину, а не человека с прошлым.
— Но… Как он согласился на это?
— Так же, как и я, — пожал плечами Барт. — Не в плане глаз. Джеймс знает, что делает. Он практически воспитал меня, дал мне шанс на будущее. Да, его методы жестковаты, но он не желает Аду зла. Этот препарат — его шанс выжить. Но… — он запнулся. — Мы предполагали, что могут быть побочки, но не думали, что…

— Какие побочки? — резко перебила его я. Барт вздохнул.
— Препарат воздействует на миндалевидное тело — отдел мозга, отвечающий за обработку страха и эмоциональных воспоминаний. В теории он должен был лишь скорректировать визуальные рецепторы, изменив пигментацию радужки. Но на практике…
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Я не понимаю…
— Представь архив, где хранятся самые болезненные воспоминания, — Барт подошёл к рабочему столу и начал нервно перекладывать пробирки. — Обычно мозг их подавляет — иначе мы бы не смогли жить дальше. Но препарат… он нарушил этот баланс. Он мог что‑то заглушить, а что‑то, наоборот, вытащить из подсознания. Возможно, он даже видит галлюцинации.
— Например?

Барт долго молчал, будто произносить следующие слова ему пришлось бы через боль.
— Он спрашивал меня про Джоша, — Барт опустил глаза. — Препарат не создаёт галлюцинации — он вытаскивает наружу то, что уже есть в голове. И чем дольше Ад его принимает, тем сильнее эффект.

— Хочешь сказать, Джош — один из его самых сильных страхов? — я недоверчиво усмехнулась, а Барт только неопределённо пожал плечами.
— Самый его сильный страх — смерть. Не только его, но и твоя. А во всём мире есть только один человек, кому удалось его переиграть и почти убить. Возможно, Джош — это просто… собирательный образ.

В магазине повисла тяжёлая тишина.
— Ты говоришь, что это опасно, так почему ты не остановил его? — мой голос дрогнул.
— Я пытался, — Барт сжал край стола. — Честно. Намекал, предлагал снизить дозу, даже говорил прямо. Но он не слушает. Я думаю, он боится, что Джеймс не простит ему слабость. Он доверяет ему. А Джеймс пойдёт на всё, чтобы защитить Ада от G‑27. Даже если это уничтожит его психику.

— Его глаза теперь — карие. Вы получили то, что хотели. Он ведь может просто… перестать его принимать?

Я увидела, как загорелись глаза Барта от этих слов. «Сработало», — думал он, и как будто на его губах вот‑вот могла растянуться улыбка, но потом он мотнул головой, возвращаясь в реальность.

— Нет, если он перестанет его принимать, всё откатится назад. И мозг, и глаза.
— Плевать на глаза. Это того не стоит. Подмени препарат. Просто сделай жидкие витамины такого же цвета.
— Ты понимаешь, о чём просишь? — он шагнул ко мне, понизив голос до шёпота. — Если Джеймс узнает… если хоть тень подозрения упадёт на меня…
— Барт! — перебила его я и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я… Я не могу его потерять. Только не его.

Блондин замолчал. Я не знала, было ли это просто сочувствие в его глазах, или он чувствовал то же самое.

— С тех пор, как я оказалась в колледже… — я сделала паузу, пытаясь прийти в себя, ведь каждое слово отдавалось болью в груди. — Все вокруг меня буквально сходят с ума. Барт, они все погибли. Все. Сначала Элисон, потом Миранда, потом Джош… Если что‑то случится с Айденом, для меня всё будет кончено.

Барт медленно отошёл к искусственному окну. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне мерцающего серого озера. Несколько секунд он молчал, будто взвешивал каждое слово, которое собирался произнести.

— Ниа… — наконец заговорил он, не оборачиваясь. — Ты просишь меня пойти против человека, который дал мне всё. Против человека, которому я обязан жизнью. Джеймс заменил мне отца.
Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.
— Ад пошёл против всех ради нас с тобой. Он был готов умереть, чтобы уберечь нас.

Он резко развернулся. В его глазах читалась внутренняя борьба.
— Что, если мы ошиблись? Если мозг Айдена отреагирует на отсутствие препарата так, что мы не сможем его вернуть? — он взял в руку пробирку с фиолетовой жидкостью и стал рассматривать, словно держал самый смертоносный яд в мире.

Мой голос дрогнул, но я заставила себя смотреть на него.
— Это лучше, чем просто стоять и смотреть, как он исчезает у нас на глазах.

Я толкнула тяжёлую дверь лаборатории, и привычный запах стерильности — антисептиков, спирта и чуть заметной горечи реактивов — ударил в нос. Часы на стене показывали 13:10. Ад сказал, что сегодня договорился о моём выходном, но я всё равно пришла. Не смогла усидеть дома. Мысли об Айдене, о плане с подменой препарата, о том, сколько всего висит на волоске, крутились в голове, как осколки разбитого зеркала.

Барт пообещал, что сделает всё, что сможет. Я понимала, что мне ещё предстоял долгий разговор с дикарём о том, что теперь я всё знаю. Но когда мы сможем поговорить — одному небу известно.

С утра Ад ушёл на какое‑то опасное задание и до сих пор не объявлялся, хотя мы договорились встретиться, чтобы я передала ему ключ от его комнаты. Часы тикали, напряжение внутри нарастало…

— Ниа.
Голос донёсся из‑за стеллажа с пробирками — сухой, резкий, будто лезвие. Мой руководитель вынырнул из полумрака, сжимая в руках планшет. Его очки поблескивали в свете ламп, а брови были сведены к переносице.
— Ты почему здесь? — спросил он. — Мне сказали, ты плохо себя чувствуешь.
— Уже стало легче. Решила не сидеть зря дома.
— Отлично. Значит, ты сама и наведёшь порядок.
— Что случилось?

Он швырнул планшет на стол. Пластиковая обложка стукнулась о поверхность с громким щелчком.
— Из‑за твоих незапланированных выходных вчера вылезла ошибка в калибровке. Оборудование дало сбой, и теперь половина образцов — под вопросом. Кто‑то должен это исправить. И, как ни странно, — он обвёл взглядом пустую лабораторию, — кроме тебя, некому.
— Значит…
— Значит, что вместо внепланового выходного у тебя теперь внеплановое ночное дежурство. Поздравляю.

Он ушёл в другой отдел лаборатории, оставив меня наедине с тишиной. Она звенела в ушах громче будильника.

Я подошла к своему рабочему месту, машинально включила монитор. Экран засветился, высветив графики с красными отметками — ошибки, требующие исправления. Но мысли были далеко. Время шло. Сердце всё больше трепетало, ждало хоть слова, хоть сообщения.

Где он? Всё ли в порядке?

Перед глазами всё ещё стояла картина, как он берёт пистолет из ящика, как смотрит на меня пустым взглядом, стоя на пороге. Пустым взглядом своих теперь уже карих глаз…

Рука сама потянулась к телефону. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение:

«Ад, я на работе. Ваш ключ от комнаты взяла с собой».

Я перечитала текст. Хотелось добавить: «Вы в безопасности? Ответьте, пожалуйста», но я боялась, что это прозвучит слишком жалко.

Нажала «Отправить». Экран погас. Тишина.

Секунды тянулись, как часы. Я то и дело поглядывала на телефон, будто он мог заговорить сам. В голове крутились худшие сценарии: засада, погоня, ранение…

Вдруг телефон завибрировал. Я схватила его так резко, что чуть не уронила.
— Ад! — выдохнула я, прижимая трубку к уху.
— Почему ты на работе? Я же договорился о твоём выходном.
От облегчения на секунду перехватило дыхание. Живой. Говорит.

— Я… решила не сидеть дома, — пробормотала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — А потом нарвалась на ночное дежурство. Начальник в ярости из‑за ошибки в калибровке. Теперь мне надо всё исправить до утра.

Я услышала, как он хмыкнул, потом в трубке повисло недолгое молчание.
— Ладно. Через пару часов буду, разберёмся с твоим дежурством. Давай.
— У Вас всё в порядке? — спросила я, но Ад уже сбросил вызов.

Я уставилась на телефон, чувствуя, как сердце забилось чаще. Мне уже было неловко от того, как часто он решал мои проблемы, даже когда я об этом не просила.

Вздохнула, отодвинула телефон в сторону и наконец‑то взялась за работу. Включила лампу над столом — её свет резанул по глазам, привыкшим к полумраку лаборатории. На мониторе всё так же горели тревожные красные отметки. Я открыла папку с протоколами, достала блокнот, начала сверять цифры.

Руки двигались будто сами по себе: записать, проверить, пересчитать, отметить ошибки. Я то и дело косилась на телефон. Он лежал экраном вниз, будто нарочно скрывая от меня возможные уведомления. Время тянулось невыносимо медленно.

Работа шла механически. Я проверяла пробирки, сверяла метки, записывала данные, но внутри всё сжималось от нетерпения. Каждый шорох заставлял вздрагивать — не идёт ли? Не открыл ли дверь?

И вот — скрип. Резкий звук распахнувшейся двери заставил меня резко поднять голову. В лабораторию вошли двое.
Ад — спокойный, в той же ветровке, в которой он вышел сегодня из дома, с лёгким блеском в карих глазах. Рядом с ним — Чез, его напарник. Высокий, широкоплечий, с нахмуренным лицом и сжатыми кулаками, в официальном костюме, выгляженном до идеала. Мальчик с иголочки…

— Где главный? — громко, раздражённо бросил Чез. Его голос эхом разнёсся по пустому помещению.

Из соседнего отсека показался мой начальник. Он замер на пороге, удивлённо вскинув брови:
— Опять вы! Вам тут мёдом что ли помазано? Что вы постоянно тут трётесь?! — крикнул он, его лицо побагровело.
Чез даже не дрогнул. Шагнул вперёд, высветив на наручных часах какую‑то информацию.

— Поступила жалоба. Замечено, что ваши сотрудники воруют медикаменты в личных целях. Будет проведена внеплановая инвентаризация по жизненно важным позициям.
— Но… это какая‑то ошибка! У нас строгий учёт, никаких нарушений…
— Тогда вам нечего бояться, — отрезал Чез, оглядывая стеллажи. — Но проверка обязательна. Сейчас же.

Ад, стоя чуть позади, молча наблюдал, запустив руки в карманы. Я невольно задержала на нём взгляд. Чез ссорился с моим руководителем, но Ад был так спокоен, что для меня тоже как будто не существовало ни этих криков, ни лаборатории вокруг. Только он, его пока ещё белоснежные волосы с тёмными висками, выточенные скулы, крепкие плечи и торс. Я нагло рассматривала его с ног до головы, понимая, что весь этот цирк с ложным вызовом устроил он.

Он почувствовал мой взгляд, посмотрел на меня и подмигнул мне, так и говоря: «Всё под контролем».

— А ты! — начальник резко развернулся ко мне. — Ты в этом замешана?!
Я вздрогнула.
— Нет! Конечно, нет!
— Пока ты не появилась, ни одного Проводника тут не было. Ни одной проверки!
— Мы здесь не для того, чтобы устраивать вам неприятности, — голос Ада прозвучал ровно, без эмоций, но с ощутимой стальной ноткой. — А чтобы убедиться, что всё чисто. Чем раньше вы перестанете сопротивляться, тем быстрее мы уйдём.

Руководитель сжал кулаки, но, видимо, взвесив шансы, выдохнул и процедил:
— Ну и? С чего начинать?
Чез швырнул ему планшет с распечатанным списком — бумага чуть не слетела со стола:
— Вот перечень позиций. Сверить наличие, состояние, сроки годности. Всё фиксировать. Мы будем контролировать. И чтобы без фокусов.

Начальник схватил лист, пробежал глазами, затем бросил на стол:
— Это же целый час работы!
— Меня это не волнует, — Чез наклонился к нему, голос стал тише, но от этого звучал ещё опаснее. — Я тоже не горю желанием здесь торчать. У меня с женой годовщина, а из‑за ваших списков…!

— Всё, хватит уже трепаться. Час — не так уж и долго. Я начну, а там, если понадобится, подключишься, — сказал он Чезу и двинулся в мою сторону. — Вы тоже можете идти делать свои важные дела. Я Вас уже наслушался, — а это он бросил моему руководителю.
— Да больно надо.

Ад хотел идти, но вдруг Чез схватил его за рукав и угрожающе указал на него пальцем:
— Я слежу за тобой, салага. Только попробуй что‑то опять выкинуть, — тихо сказал он, надеясь, что никто не услышит.

Ад резко выдернул рукав из хватки Чеза, не произнеся ни слова. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнул холодный огонь. Он даже не удостоил Чеза ответом, лишь бросил короткий взгляд, от которого даже меня бросило в дрожь.

Мальчик с иголочки не унимался. Развернувшись к начальнику, он процедил сквозь зубы:
— Если через час мы не закончим — я вас замучаю проверками.
Тот побледнел, но нашёл в себе силы огрызнуться:
— А вы не пробовали планировать свои дела так, чтобы они не мешали работе? Может, тогда и не пришлось бы сюда являться?

Мы с Адом молча направились к двери в подсобное помещение, где хранились препараты. За спиной продолжали доноситься обрывки спора:
— Вы не имеете права…
— Имею. И ещё какое…

Дверь за нами закрылась, приглушая голоса. В небольшом помещении было тихо, только гудели холодильные установки, поддерживающие нужную температуру. Свет падал сквозь матовое стекло, создавая приглушённый полумрак.

Ад остановился у стеллажа, провёл рукой по металлическим полкам, будто проверяя их устойчивость. Потом повернулся ко мне:
— Всё в порядке? — спросил он тихо, без лишних эмоций.

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало то ли от прохладного воздуха в помещении, то ли от того, что мы снова остались наедине.

Вдоль стен тянулись металлические стеллажи с закрытыми ячейками — каждая помечена цветными стикерами и кодами. В воздухе витал лёгкий запах антисептиков, смешанный с прохладой от работающих холодильных установок.

В углу стоял полупустой стол — на нём лишь пара пустых лотков для пробирок и забытый кем‑то маркер.

Ад окинул взглядом помещение, скорее рассматривая яркие упаковки таблеток, чем для оценки предстоящей работы.

— Здесь хранится резервный запас препаратов первой категории, — начала я, машинально перечисляя по памяти. — В основном — стабилизаторы, антидоты, кое‑что из нейромодуляторов…

Вдруг я услышала, как защёлкнулся замок. Дикарь закрыл нас изнутри, оставив ключ в замочной скважине, и убрал планшет на стеллаж.
— Это зачем?.. — спросила я, слегка насторожившись.

Ад лишь чуть приподнял бровь, не торопясь с объяснениями. Он неспешно обошёл стол, провёл пальцем по краю одного из лотков, будто проверяя, насколько давно тут кто‑то работал. Потом остановился напротив шкафа с яркими упаковками — красные, зелёные, жёлтые блоки с кодами и предупредительными знаками.

— Твистер, мы, конечно, можем провести настоящую инвентаризацию, — наконец произнёс он, безразлично покосившись на контейнеры у двери. — Но… я просто хотел дать тебе время передохнуть от твоего крикливого начальника и от работы. Просто расслабься.

Я невольно улыбнулась, хотя внутри всё ещё трепетало. Огляделась: полупустой стол, стеллажи, гудение холодильников… Место, где можно на минуту перестать быть «младшим лаборантом».

— Ну, если так настаиваете… — протянула я. — Хотя, честно говоря, я и правда… немного украла.
Он замер, повернул голову. В его взгляде мелькнуло удивление, но не осуждение — скорее интерес.
— Украла? — переспросил он, шагнув ближе. — Ну, рассказывай о своих преступлениях.

Я вздохнула, сцепила пальцы.
— Не то чтобы «украла»… Скорее — перераспределила. Пару упаковок стабилизаторов, одну коробку антидотов… Отнесла на верхний этаж. Там живут те, у кого нет доступа к аптекам. Им это нужнее, чем лежать тут под замком.

Ад не ответил сразу. Он медленно обошёл помещение, останавливаясь у каждой полки, будто заново оценивая содержимое.

— И как часто ты это делаешь? — спросил он, не глядя на меня.
— Раз в пару недель. Если получается. Если никто не следит.
Он кивнул, будто ожидал такого ответа.
— А если поймают? — спросил он, остановившись в шаге от меня.
— Тогда, наверное, меня уволят. Или ещё что‑то похуже. Но… — я подняла взгляд. — Вы же знаете, как там. На верхних этажах. Люди болеют, а лекарств нет. Я не могу просто смотреть.

Я нервно сглотнула, чувствуя, как учащается пульс. Ад стоял так близко, что я различала едва уловимый запах, будто он только что зашёл с улицы, где пахло листьями и дождём.

— Ты присядь, — сказал он тихо.
Я огляделась: ни стула, ни скамейки. Здесь вообще никогда не было лишней мебели.
— Было бы на что… — нервно усмехнулась я.

Ад будто задумался, посмотрел куда‑то мне за спину и шагнул ближе. Его ладони мягко легли на талию. Движение было уверенным, но не резким — он приподнял меня и усадил на край стола. Древесина оказалась холодной, и я невольно вздрогнула, но не от холода, а от того, как близко он теперь стоял.

Он опёрся руками о поверхность по обе стороны от меня, словно заблокировав мне выход. Его лицо было в полуметре от моего — достаточно близко, чтобы заметить мельчайшие тени под глазами, лёгкий блеск в зрачках.

— Ты же понимаешь, что перед тобой представитель закона? — произнёс он негромко, почти шёпотом. — А ты только что созналась в краже.

В горле встал ком. Я пыталась собраться с мыслями, но его близость сбивала с толку.

— Вы не сдадите меня, — улыбнулась я с лёгкой самоуверенностью.

Он молчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, проследив за моей улыбкой, потом снова вернулся к глазам. Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Продолжай, — тихо произнёс он, не отводя взгляда.
Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Запах его одеколона всё ещё дурманил мысли, но я заставила себя заговорить:
— Ну… ещё пару раз выносила противовоспалительные. И однажды — обезболивающие. Они там… — я запнулась, подбирая слова, — буквально на вес золота.

Я говорила, а он продолжал смотреть — пристально, не моргая. В его глазах, таких близких сейчас, отражался приглушённый свет точечных светильников. И вдруг я замолчала на полуслове.

Взгляд сам собой зацепился за цвет его радужек. Тёплый, насыщенный коричневый — совсем не тот, к которому я привыкла.

— Это… линзы? — спросила я, сама не зная, зачем.
Он не ответил словами — лишь медленно качнул головой, отрицая.

Я невольно задержала дыхание. Впервые я видела его карие глаза так близко. Раньше они были другими — холодными, отстранёнными. Сейчас же в этом оттенке читалось что‑то живое, почти тёплое. Да, в них больше не было неба, которое я так любила, но они остались всё такими же искренними, настоящими.

— Они стали… — я запнулась, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец, — даже красивее.

Я глубоко вдохнула, пытаясь вернуть голос, и продолжила, хотя каждое слово теперь давалось с трудом:

— Ещё… ещё пару раз забирала витаминные комплексы. Они помогают укрепить иммунитет…

Мой взгляд всё ещё тонул в его глазах — тёплых, карих, таких непривычных и в то же время завораживающих.

Ад медленно наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к биению моего сердца. Его правая рука едва заметно сдвинулась — и вдруг легко, почти невесомо коснулась моего бедра. Лёгкое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки.

Я запнулась на полуслове, но заставила себя продолжить:
— И… и однажды… взяла упаковку жаропонижающих. Ребёнок… ребёнок одной женщины…

Его пальцы скользнули выше по ноге, осторожно, будто проверяя, позволю ли я. Потом поднялись к талии, едва касаясь, но достаточно ощутимо, чтобы я почувствовала жар его ладони сквозь ткань халата.

— Ты рисковала ради ребёнка? — прошептал он, и его дыхание коснулось моей шеи.
Я сжала пальцы в кулаки, пытаясь удержаться за нить разговора, за остатки самообладания:
— Они… они не могли купить…

Он не дал мне договорить. Его губы мягко прикоснулись к моей шее — сначала едва ощутимо, потом чуть сильнее, оставляя на коже след тепла. Я вздрогнула, не удержав всхлипа, но не отстранилась. Напротив — невольно подалась ближе.

Его рука скользнула к плечу, затем — к волосам. Пальцы осторожно перебрали пряди, отводя их в сторону, открывая шею для новых прикосновений. Каждое касание было как разряд — не резкий, а тягучий, растекающийся по телу медленной волной.

— Ты знаешь, как это опасно?
Я попыталась ответить, но слова путались. Вместо этого я лишь тихо выдохнула:
— Да…

Его губы снова нашли мою шею, теперь — чуть ниже, там, где пульс бился особенно часто. Я невольно наклонила голову, открывая ему больше пространства, позволяя ему исследовать всё, что он хочет.

Рука Ада скользнула по моей спине и задержалась на пояснице, медленно, настойчиво, прижимая меня ближе. Где‑то за дверью всё ещё слышались звуки напряжённой ругани.

— Я не могу… Не могу смотреть, как они страдают, — прошептала я, уже почти не понимая, о чём говорю.

Ад немного отстранился, чтобы поймать мой взгляд. Его глаза, тёмные и глубокие в приглушённом свете, настойчиво впились в мои. Он молча давал понять, что ничего большего он не сделает. Но пальцы, всё ещё лежащие на моей талии, слегка дрогнули, будто он удерживал себя из последних сил.

Я задержала дыхание. Взгляд невольно скользнул на его губы и ворот его футболки, лишь на сантиметр оголяющей его ключицы. Рука сама потянулась к нему — сначала робко коснулась его горячей шеи, ощутив под пальцами учащённый пульс. Потом, набираясь смелости, скользнула ниже, к ключицам, к груди, где под тканью рубашки отчётливо уже не билось, а тарабанило сердце.

Его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Не говоря ни слова, он наклонился и поцеловал меня — сначала нежно, почти невесомо, потом всё настойчивее, глубже.

Получив разрешение, руки дикаря ожили. Одна мягко легла на мою спину, вторая — на плечо. Медленно, будто боясь спугнуть, он начал стягивать с меня халат. Ткань скользнула по рукам, упала на стол бесшумной тенью.

Его пальцы, тёплые и уверенные, коснулись края блузки. Он замер, снова спрашивая взглядом.

Пуговицы поддавались легко — одна за другой. Его прикосновения к моей коже были как искры: лёгкие, обжигающие, заставляющие вздрагивать. Когда блузка упала следом за халатом, я невольно втянула воздух — прохлада лаборатории коснулась разгорячённой кожи, но тут же растворилась в тепле его ладоней.

Ад провёл пальцами по моим рёбрам, поднимаясь выше, к краю бюстгальтера. Его взгляд не отрывался от моего лица — он следил за каждой эмоцией, за каждым вдохом. Когда его руки скользнули за спину, чтобы расстегнуть застёжку, я невольно сжала его плечо, впившись ногтями, и собственной кожей ощутила, как это было больно.

Бюстгальтер упал на пол почти беззвучно. В тот же момент его ладони накрыли мою грудь. Я не сдержала тихого вздоха, когда его пальцы очертили контуры, слегка сжали, вызывая волну дрожи, прокатившуюся по всему телу.

Ощутив необычный порыв нетерпения, я чуть оттолкнула его, потянула вниз ткань его ветровки, заставляя её снять. Ни секунды не сопротивляясь, он послушался. Но, стянув её до самых запястий, вдруг отстранился и замер.

Не понимая, что происходит, я насторожилась, прикрыла грудь рукой. Ад смотрел куда‑то в сторону двери, словно прислушиваясь. Крики за дверью умолкли, но ни шагов, ни голосов не было слышно. Тишина. Настораживающая и раздражающая одновременно.

— Вы же закрыли дверь! — тихо, но строго сказала я и притянула его к себе за футболку.

Он повернулся ко мне, на его лице проскользнула улыбка перед тем, как его губы снова накрыли мои. Он резко притянул меня к себе, прижимая так тесно, что я почувствовала его возбуждение.

— Какие мы нетерпеливые, — сказал он, оторвавшись на секунду от моих губ, и я услышала, как щёлкнула бляшка его ремня и заскрежетала молния ширинки.

Его руки скользнули к моей талии, потом ниже — к краю юбки. Его ладони легли на мои колени и медленно, будто изучая каждый сантиметр кожи, поползли к бёдрам, задирая юбку — единственное, что на мне осталось.

— Как ты проносила всё из лаборатории? — его голос звучал низко, но я слышала, как сбилось его дыхание.
Я запрокинула голову, пытаясь поймать воздух. Его ладони двигались по внутренней стороне бедра.
— В папках… из‑под документов.

Его пальцы зацепились за край белья, медленно сдвигая ткань в сторону.

— Почему не рассказывала мне?
Его рука замерла, и я почти застонала от этого вынужденного перерыва. Пальцы дикаря скользнули внутрь. Я вцепилась в его футболку, прикусила губу, чтобы не закричать.
— Вы бы не позволили…

Он двигался во мне медленно, ритмично, и каждое движение отзывалось волной, от которой немели пальцы ног.

— Что ты брала в прошлый раз?
— Инсулин, — слова давались с трудом. — Для детей из третьего блока.
— Сколько детей?
Я не могла ответить. И простонала, впиваясь ногтями в его предплечье.

— Сколько? — повторил он, и голос его стал ниже, жёстче.
Я не успела ответить. Он подхватил меня под колени, рванул на себя, запрокидывая мои ноги себе на плечи, и я откинулась назад, опираясь на ладони.

— Девять, — выдавила я. — Десять. Я не считала.
Я закрыла глаза, внутри всё горело жгучим пламенем. Я чувствовала, что теперь только одна его рука держала меня. Что он делал второй — я не видела. Но уже через несколько секунд я почувствовала, как он коснулся меня. Я издала звук — что‑то между стоном и криком, когда поняла, что это были же не пальцы.

Он попробовал войти в меня — и замер, когда я вся вздрогнула от резкой режущей боли внизу живота. Я почувствовала, как сжалось всё внутри, как тело не пускает, боится. Он не давил. Замер, только гладил большими пальцами мои бёдра, разминая, успокаивая.

— Дыши, — сказал он тихо. — Тебе страшно?
— Нет. Может, немного…

Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, не торопясь. Его пальцы вернулись к моим бёдрам, приподняли меня чуть выше, ближе к краю стола.

— Можем попробовать в другой раз. В более… спокойной обстановке.

Я нахмурилась от негодования, потянула его за футболку вверх. Он послушно дал стянуть её, потом отбросил куда‑то в сторону. Я провела ладонями по его плечам, по груди, усыпанной мелкими шрамами, по напряжённому восхитительному прессу.

— Ну уж нет! — выдохнула я, впиваясь пальцами в его плечи.
Он усмехнулся.

Сквозь гул в ушах вдруг прорезались другие звуки. Шаги. Голоса. Совсем близко, за тонкой дверью хранилища.

Рука Ада легла мне на бедро — твёрдо, предупреждающе. Я не дышала. Голос начальника — сухой, усталый. И второй, более молодой, отвечающий коротко. Они уже не ругались, разговаривали спокойно. Они стояли в коридоре. В трёх метрах от двери.

Ад смотрел на меня. Я смотрела на него. Его пальцы всё ещё лежали на моём бедре, и через секунду я почувствовала, как он медленно, осторожно сдвигает меня ближе к краю стола.

Он вошёл в меня. Медленно, мучительно медленно, на миллиметр, на полмиллиметра — и остановился, встретив сопротивление. Я закусила губу до крови. Боль резанула по низу живота, острая, горячая, но я не издала ни звука.

Голоса за дверью приблизились. Кто‑то остановился у самого порога.
Ад замер. Совсем. Только гладил большим пальцем мою ладонь, сжимал мои пальцы в ответ. Я чувствовала, как дрожит его рука — от напряжения, от желания двинуться, от необходимости стоять неподвижно.

Он двинулся. Медленно, плавно, почти не выходя. Я выдохнула в такт — беззвучно, сквозь сжатые зубы.

Голоса за дверью не стихали. Начальник сокрушался, ругая нынешнюю систему G‑27, Чез поддакивал. А Ад двигался во мне — чуть быстрее, глубже, настойчивее.

Я всхлипнула. Совсем тихо, почти неслышно. Его ладонь скользнула по моей щеке, заправила выбившуюся прядь за ухо. Я прижалась щёкой к его руке, лизнула кожу у запястья. Он дёрнулся — и вошёл резче, глубже, почти до боли.

Я зажмурилась. Мир сузился до его дыхания у моего виска, до ритмичных толчков внутри, до голосов за дверью, которые звучали всё громче, всё невыносимее.

Ад ускорился. Я чувствовала, что он уже на пределе, хотел больше, грубее, жёстче. Чувствовала по тому, как сбилось его дыхание, как пальцы впились в моё бедро, как он двигался во мне — уже не плавно, а резко, глубоко, почти грубо.

Я не выдержала. Короткий, сдавленный звук вырвался из горла. Он зажал мне рот ладонью в ту же секунду.
— Тихо, Твистер. Тихо.

Шаги начали удаляться. Но Ад не убирал ладонь с моего рта. И не останавливался. Он двигался во мне жёстче, быстрее, вставляя до самого основания, до предела, до границы боли и удовольствия. Я чувствовала, как стол скрипит подо мной — в такт каждому толчку. Как холодная столешница врезается в поясницу. Как его пальцы сжимают моё бедро — там точно останутся синяки.

Я хотела закричать. Хотела выгнуться, вцепиться в его волосы, сорвать голос на его имени. Вместо этого я кусала его ладонь, давилась беззвучными стонами.

— Вообще, я не думал… что это будет так, — выдохнул он мне в губы. — Но ты опять в этой юбке… Господи, Ниа…

Он вышел из меня рывком. Я не успела даже вздохнуть — он развернул меня, прижимая грудью к холодной столешнице. Щекой я впечаталась в разбросанные бумаги.

— Руки, — выдохнул он мне в затылок.
Я не поняла. Тогда он сам перехватил мои запястья, завёл их за спину, прижал поясницей к столу. Я выгнулась — невольно, инстинктивно, подставляясь.

Голоса за дверью всё ещё звучали. Начальник говорил о реагентах. Чез отвечал — равнодушно, односложно.

Ад вошёл сзади. Сразу, до конца, без предупреждения. Я вцепилась зубами в собственные волосы, его рука была занята, держала мои запястья.

— Тихо, — шепнул он.
Я кивнула. Не могла говорить.

Он двигался во мне жёстко. Грубо. Каждый толчок вбивал меня в стол, сдвигал бумаги, заставлял дребезжать металлические скобы в папках. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мои запястья — до хруста, до белых пятен перед глазами. Я больше не могла сдерживаться — стоны срывались с губ, тонули в полумраке подсобки, пока он позволял. Пока были заняты его руки.

— Ты виделась с ним сегодня? — его голос у самого уха, сбитый, хриплый. — С Энди.
Я замерла.
— Нет.
Он дёрнул бёдрами резче, глубже — и я заскулила.
— Не лги.
— Правда!

Он отпустил мои запястья. Я успела подумать — сейчас упаду, сейчас просто скользну по столу. Но его рука легла мне на горло. Не сдавливая. Просто держа. Просто напоминая, кто здесь.

— Руки на стол, — приказал он.
Я послушалась. Уперлась ладонями в столешницу, пытаясь удержать равновесие. Каждый его толчок сдвигал меня вперёд, и каждый раз он притягивал меня обратно — за горло, за талию, за волосы.

— Ты всегда врёшь, когда боишься. Когда защищаешься. Когда хочешь, чтобы я отстал.

Я не могла ответить. Я могла только всхлипывать в такт его движениям. Он убрал ладонь с моего рта. Но вместо этого зажал его поцелуем — глубоким, влажным, почти грубым. Я пила его дыхание, давилась им, не могла насытиться.

Его пальцы скользнули к моему животу, ниже, нашли нужное место. Нажал — и я закричала бы, если бы он не зажал мне рот снова.
— Тише…

Он двигался во мне жёстко, и я чувствовала, как внутри закручивается что‑то — незнакомое, пугающее, слишком большое. Я никогда такого не испытывала. Это не было похоже на то тепло, которое разливалось по животу несколько минут назад. Это было сильнее. Глубже. Оно росло от каждого толчка, сжималось в тугую пружину, и я не знала, как её отпустить.

— Ад, — выдохнула я. — Я… я не…
Он не остановился. Не сбавил темп. Только наклонился ближе, прижался губами к виску.
— Дыши, — шепнул он, ускоряясь, и заткнул рукой рот. — Просто дыши, Ниа.

Я попыталась. Но пружина сжалась до предела, лопнула — и меня накрыло с головой. Я не закричала — голос оборвался где‑то в горле, превратился в беззвучный всхлип. Тело выгнулось, пальцы впились в столешницу, и несколько долгих секунд я просто не существовала — только волна, только свет, только его имя, застрявшее в сведённых судорогой губах.

А потом отпустило.
Я обмякла. Повисла на его руках, не в силах держать спину, не в силах даже дышать ровно. Он прижал меня к себе — резко, почти испуганно, будто боялся, что я упаду.

— Всё хорошо?
Я кивнула в его плечо. Щекой чувствовала биение его сердца — слишком частое, слишком громкое.
— Что… что это было? — выдохнула я, чувствуя себя растерянно, глупо.

Он молчал. Я не видела его лица — но услышала, как он тихо засмеялся и почувствовала, как его пальцы гладят мои волосы, затылок, шею. Медленно, успокаивающе. Взял мой халат, укрыл им мои плечи, чтобы не замёрзла.
— Главное, что тебе понравилось.
— Очень…

Он поцеловал меня в висок. Легко, почти невесомо. Долго прижимал к себе, давая мне время отдышаться, успокоиться, остыть. Потом отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, и серьёзно сказал:

— Такое ни с кем, кроме меня, больше практиковать нельзя! Поняла?
Я засмеялась от осознания, что он действительно считает меня настолько глупой. Я строго ткнула пальцем ему в грудь.

— Тебе тоже! Понял?
Он сдержал улыбку — то ли от моего ответа, то ли от того, что я наконец обратилась к нему на «ты».

Он посмотрел куда‑то мне за спину и вдруг замер. Я проследила за его взглядом. На столе, на сбитых бумагах, на моих бёдрах — кровь. Алая, яркая, слишком много для царапины.

— О, чёрт, это из‑за меня…
— Ад…
— Это же твой первый раз. Извини, я… должен был быть мягче.
Я встала перед ним, заставила смотреть на меня, а не на пятна крови, не на испачканные пальцы, не на стол, который мы превратили в поле боя.
— Я в порядке, — сказала я тихо. — Правда, даже ничего не болит.

Он смотрел на меня. В его глазах всё ещё была та собранность, та привычная броня — но под ней я видела другое. Вину. Сожаление. Страх, что он перешёл черту, которую сам для себя очертил.

Он выдохнул. Коротко, через нос.
— И про Энди, — сказал он тихо. — Я не должен был набрасываться. Это было…
— Ревностью.
— Глупостью.
— Это одно и то же.

Он усмехнулся. Криво, без веселья. Он смотрел на меня долго. Изучающе.
— Ты правда не видишься с ним?
— С Энди? — я покачала головой. — Иногда по случайности в столовой. Он интересуется, хорошо ли я здесь обосновалась, хватает ли еды, одежды…
— Это не его забота.

Я хотела ответить, но в этот момент из коридора донёсся голос:
— У вас там всё в порядке?
Начальник. Стоит у двери — не заходит, но явно прислушивается. Я замерла. Ад — тоже.

— Да, — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы уже закончили.

Ад склонил голову к плечу. Бросил на меня меня взгляд — тёмный, насмешливый, опасный.
— Жаль, — сказал он одними губами.

Я ткнула его кулаком в грудь. Беззлобно, скорее для порядка. И вдруг, когда я уже развернулась за халатом, его ладонь шлёпнула меня по ягодицам. Звонко. Нахально. Совсем не тихо.

Я зашипела, обернулась. Он смотрел на меня с совершенно невозмутимым лицом, только в уголках губ дрожала предательская усмешка.

— Совсем с ума сошёл?!
Он поднял руки, словно сдаваясь.
— Извини. Но я целый год мечтал это сделать.

Я закатила глаза, но улыбку сдержать не смогла. Натянула халат, застегнула пуговицы — дрожащими пальцами, потому что он стоял за спиной и даже не пытался делать вид, что не смотрит.

Когда я обернулась, убрав все следы нашего преступления со стола, со своих ног и с пола, он стоял уже одетый, собранный, только волосы всё ещё чуть взлохмачены.

— Конечно, не уверен, что это спасло тебя от ночного дежурства… — сказал он, застёгивая ремень. — Но будем считать, что инвентаризацию ты провела идеально.
Ад кивнул на выход, и я пошла следом.

Он взялся за ручку двери. Я смотрела на его пальцы — спокойные, уверенные. И вдруг поняла, что не могу выйти вот так.

— Ад.
Он обернулся.
— Есть ещё кое‑что… — сказала я. — В чём я должна признаться.

Он замер. Рука всё ещё лежала на ручке наполовину открытой двери.
— Ты сейчас серьёзно?
Я кивнула, и он тяжело выдохнул.

— Если мы сейчас начнём второй раунд, — сказал он ровно, — я не смогу сдерживаться. И нас точно услышат. Начальник, Чез, вся лаборатория, возможно, ещё пара кабинетов.
— Я не про…
— Потому что первый раз я был грубоват, второй раз будет хуже. Или лучше — смотря как посмотреть. Но тихо — точно не будет.
— Ад!

Он замолчал. Смотрел на меня — внимательно, выжидающе. Шутил, чтобы разрядить обстановку.

— Я взяла кое‑что из твоей комнаты, — сказала я.
Он моргнул.
— Что?
Я запнулась. Смотреть на него было тяжело.
— Препараты, — выдохнула я. — Из того самого ящика…

Он молчал. Секунду. Две. Пять. В его взгляде не читалось ничего, и на мгновение мне показалось, что не произошло ничего страшного. Но потом, не отрывая от меня взгляд, он громко захлопнул дверь, снова закрыв нас наедине. Звук ударил по ушам, как выстрел. Я вздрогнула. Отступила на шаг.

Он запустил руки в карманы джинс и медленно пошёл на меня. Я отступила ещё.

— Я хотела узнать, что это. Они были без маркировки, в неподписанных ампулах, я подумала…
— Ты подумала.
Он произнёс это так, что у меня похолодела спина.

— Он объяснил мне, — выдохнула я. — Барт. Я пошла с ними к нему. Он сказал, что эти препараты… они не просто меняют цвет глаз. Они влияют на психику. Вызывают галлюцинации, провалы в памяти, потерю контроля…
Он кивнул. Один раз. Коротко.

Я упёрлась спиной в стеллаж. Дальше отступать некуда. Он остановился в полуметре. Смотрел сверху вниз. Лицо — маска. Ни злости, ни боли, ничего. Только пустота.

— Сколько ты сделал инъекций, Ад?
Тишина.
— Сколько?
— Пятнадцать, — сказал он.

Голос ровный. Безэмоциональный. Как будто речь шла о чём‑то неважном. О количестве выпитых чашек кофе. О пройденных за день километрах. Пятнадцать… У меня перехватило дыхание.

— Ты понимаешь, что…
— Я понимаю, что ты меня ослушалась. Опять.
Он шагнул ближе. Я вжалась в стеллаж.

— Я понимаю, — продолжал он всё тем же ровным голосом, — что мои глаза никогда не будут карими по‑настоящему. Что как только я пропущу приём, всё вернётся… Что я медленно теряю память, рассудок и себя — по чуть‑чуть, с каждой дозой.
Ещё шаг.

— Я понимаю, что однажды, возможно, не смогу отличить реальность от галлюцинации. Что сделаю что‑то, чего не смогу исправить.

Он смотрел на меня. Сверху вниз. Без выражения.
— Но это мой выбор, Твистер. Моя жизнь. Моё решение.

Он поднял руку. Я зажмурилась. Тишина.

Я открыла глаза. Его ладонь замерла в воздухе — в сантиметре от моего лица. Пальцы чуть дрожали. Медленно, очень медленно он опустил её. Сунул обратно в карман.

— Ты испугалась, — сказал он.
— …Д-да.
— Думала, я ударю тебя.
Я промолчала.
— Думала?
— …Да.
Он кивнул. Отошёл на шаг.

Я почувствовала, как заболело сердце. Как тишина в хранилище стала так давить на череп, что я как будто иногда слышала, как тот трескается.

Ад сжал губы, посмотрел на стол. Он смотрел долго. На сбитые бумаги, которые мы так и не собрали. На край столешницы, в который я впивалась пальцами. Вот здесь я запрокинула голову. Здесь его рука лежала на моей талии. Здесь, на этом самом месте, он впервые вошёл в меня.

Его челюсть сжалась. Я видела, как под кожей заходили желваки. Он смотрел на стол и видел не дерево и пластик. Он видел нас. Видел, как я доверилась ему.

— Ты боишься меня, — сказал он тихо. — Не доверяешь. Воруешь мои вещи, вместо того чтобы спросить обо всём напрямую.

Он перевёл взгляд на меня. Пустой. Ровный.
— Зачем тогда… всё это было?

Слова застряли где‑то в горле — острые, колючие, они царапали изнутри, но никак не могли вырваться наружу. Я смотрела на него и не знала, что ответить.

Я шагнула к нему. Он не отступил. Но и не шагнул навстречу. Смотрел — разочарованно, устало, будто ждал удара и заранее принял его. Он не двигался. Только смотрел — на мои руки, на мои губы, на мои глаза. Не понимая, что я собираюсь сделать. Не веря, что это может быть что‑то хорошее.

Я обняла его. Просто обняла. Прижалась щекой к его груди, обхватила руками за талию, вцепилась пальцами в ткань футболки. Через неё я чувствовала жар его тела, громкие удары неугомонного сердца. Он замер. Не дышал.

— Я боюсь не тебя, — сказала я в его футболку. — Я боюсь тебя потерять.
Тишина.
— Я боюсь, — продолжала я, — что однажды ты не очнёшься. Или очнёшься и не узнаешь меня. Или узнаешь, но будет уже слишком поздно.

Он не обнимал меня в ответ. И не отталкивал.

— Я боюсь, что эти препараты убьют тебя раньше, чем ОНИ увидят наши глаза. И мне больше некому будет довериться. И некого ждать. И не на кого злиться, — добавив последнее, я тихо засмеялась.

Я сглотнула.
— Я боюсь, что ты прав. Что я действительно слишком глупая, слишком наивная, слишком… простая для такого, как ты.
— Твистер…
— Но я не могу иначе. — Я почувствовала, как заслезились глаза, и как его руки наконец легли на мои плечи и волосы. — Я не могу просто сидеть и ждать, когда ты сломаешься окончательно. Как Элисон, как Джош… Я не могу делать вид, что ничего не замечаю. Я не могу сидеть смирно и наблюдать, зная, что ради меня ты бы уже перестрелял весь G‑27.

Я почувствовала, как он теснее прижал меня к себе.
— Поэтому я ворую твои вещи, — сказала я. — Поэтому я слежу за тобой. Поэтому я задаю вопросы, которые ты не хочешь слышать. Не потому что я тебе не доверяю. А потому что я… слишком сильно… тебя…
Он выдохнул. Коротко, рвано.

И в этот момент дверь открылась. Луч света пробежался по полу. Я увидела в дверном проёме высокую фигуру его напарника. Чез заглянул в помещение, скрестил руки на груди и самодовольно ухмыльнулся.

— Я так и знал, что ты всё‑таки не робот.
Ад выдохнул, медленно отпустил меня.
— Пошёл нахрен, Чез. Выйди отсюда.
Мальчик с иголочки только качнул головой и молча ушёл, закрыв за собой дверь.

Тишина. Мы стояли друг напротив друга, и расстояние между нами снова стало ощутимым. Я не знала, куда деть руки. Он не знал, куда деть взгляд.

Я смотрела на его футболку — там, где прижималась щекой, осталось влажное пятно от слёз.
Он смотрел на дверь. Потом на стол. Потом на свои ботинки.

— Нам пора, — сказал он.
Я кивнула. Поправила халат, одёрнула юбку. Волосы наверняка были похожи на воронье гнездо, но сейчас меня это волновало меньше всего.

Он не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и молчал.
— У меня всё под контролем, — сказал он наконец. — С препаратами. Я не сделаю ничего необратимого.

Он смотрел на меня ещё мгновение. Потом отвёл взгляд.
— Ключи, — сказал он и протянул руку. — Я же за ними пришёл.
— А, да… Сейчас.

Я подошла к столу, порылась в бумагах. Мои руки всё ещё дрожали. Ключ нашёлся под папкой с отчётностью. Я протянула ему карту. Наши пальцы соприкоснулись — и сразу одёрнулись.
Он сунул карту в карман. Открыл дверь. Свет из коридора ударил по глазам, и я зажмурилась. Мы вышли вместе.

Начальник стоял у соседнего стеллажа, перебирая какие‑то бумаги. Увидев нас, он поднял голову и снял очки. Он перевёл взгляд на меня. Я постаралась принять максимально деловой вид, хотя чувствовала себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

— Ниа, ты хорошо себя чувствуешь? У тебя щёки красные.
— Всё в порядке, — ответила я. — В хранилище душновато.
— Да, там вентиляция давно барахлит, — начальник уже потянулся к своему блокноту. — Надо вызвать техников…
— Зато с остальным проблем не было, — подал голос Ад.

Начальник поднял на него взгляд.
— Всё пересчитали? Много ошибок?
— Ни одной. Идеально сошлось.
Начальник одобрительно кивнул.
— Хорошо. И за час уложились.
— Мы очень старались, — сказал Ад. — Ниа вообще упёртая. Говорит: «Пока не закончим, не уйдём».

Я вцепилась в халат.
— Правильно, — начальник поправил очки. — Работу надо делать хорошо.
— Она так и делала, — голос Ада был абсолютно серьёзным. — Я аж вспотел, пока за ней поспевал. Я говорю: «Может, сделаем перерыв?» А она: «Нет, давай до конца».
Чез в дверях прикрыл рот рукой.

— Молодец, Ниа, — сказал начальник. — Это похвально — не бросать дело на полпути.
— А потом она вообще на стол залезла, — продолжил Ад. — Чтобы до верхних полок дотянуться.

Я замерла, а Чез издал звук, похожий на всхлип.
— Чез, с Вами всё хорошо? — спросил у него начальник.
— Да, — выдавил тот. — Просто вспомнил, что у меня аллергия.
— На что?
— На всё.
И он вышел в коридор. Начальник посмотрел ему вслед, пожал плечами и повернулся ко мне.

— Ладно, Ниа… Раз ты так хорошо поработала, можешь не оставаться сегодня на дежурство. Иди домой, отдыхай.

Я удивлённо вскинула брови и посмотрела на Ада. Он только пожал плечами, еле сдержав самодовольную улыбку, — мол: «Я же говорил, что разберусь с твоим дежурством», — оглядел меня с ног до головы и вышел из лаборатории, не попрощавшись.

От автора

Чез ждал в коридоре, прислонившись плечом к стене и засунув руки в карманы. Услышав шаги, он повернул голову и окинул Ада долгим, внимательным взглядом.
Ухмылка расползлась по его лицу медленно, как масло по горячей сковородке.

— Ну что, — сказал Чез, — понравилась инвентаризация?
Ад промолчал. Поправил куртку. Проверил, на месте ли карта‑ключ.
— Ничего не было, — сказал он ровно.
— Ага, — Чез кивнул с самым серьёзным видом. — Конечно. Я так и понял.
— Чез.
— Я молчу.

Он не молчал. Его ухмылка говорила за него — громче любых слов.
— Именно поэтому у тебя такое хорошее настроение, — заметил Чез, когда они поравнялись.
Ад остановился. Посмотрел на Чеза в упор.
— Ничего. Не. Было.

Чез поднял руки в примирительном жесте.
— Всё‑всё, понял. Пустота. Вакуум. Абсолютное отсутствие событий.

Он сделал паузу.
— Только волосы у неё растрёпанные почему‑то. И голос сел. И щёки красные. Наверное, аллергия. Сейчас как раз сезон.

Ад сжал челюсть.
— Спокойной ночи, Чез.
— Спокойной, — Чез уже развернулся к выходу, но на полпути остановился.

Улыбка сползла с его лица. Мгновенно, будто её стёрли тряпкой.

— Ад.
Дикарь обернулся.
Чез смотрел на него — не насмешливо, не легко. Смотрел так, как смотрят на человека, который балансирует на краю и не замечает этого.

— В прошлый раз, — сказал Чез тихо, — на задании… Мне задавали вопросы, почему ты не отвечал им.
Ад молчал.
— Я сказал тогда, что ты проверял связь. И больше никто не заметил.
Пауза.

— Но если я ещё раз увижу, что у тебя на серьёзном выезде проявляются… — Чез запнулся, подбирая слово, — какие‑то проблемы… Твои особенности… Я доложу руководству.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как бетонная плита.
— Ты понял?
— Понял, — сказал Ад.
Чез кивнул. Один раз. Коротко.

— Иди уже. Спать ложись.
Он ушёл первым — свернул в боковой коридор, и его шаги быстро стихли вдали. Ад остался один. Он постоял ещё минуту, глядя в пустоту. Потом медленно выдохнул и пошёл к лифту.

Коридор тянулся бесконечной серой лентой. Лампы гудели где‑то под потолком — через одну, экономят электричество. Генераторы этажом ниже работали на пределе — их гул чувствовался даже здесь, под ногами, в стенах, в собственном позвоночнике.

Ад шёл и думал о том, что сказал Чез: «Твои особенности…»

Сколько раз это уже было? Он перестал считать. Он вообще много чего перестал делать: считать инъекции, смотреть в зеркало на то, как усталость и апатия уродуют его тело. Перестал пытаться вспомнить, какой была его жизнь до G‑27, до колледжа, до Небесных…

Иногда ему казалось, что он никогда и не жил по‑настоящему. Только существовал. Функционировал. Делал то, что нужно, чтобы дожить до следующего утра и заставить дожить до утра своих людей.

А потом появилась Ниа. И Барт. И всё стало ещё сложнее. Потому что теперь ему было что терять.

Он завернул за угол и почти дошёл до выхода, когда увидел его. В конце коридора, у лифта, стоял парень с русыми волосами. Он говорил по телефону, жестикулируя свободной рукой, и вдруг обернулся на звук шагов.

Энди. Они встретились взглядами.

Внутри у Ада всё сжалось в ледяной комок. Ненависть — густая, ядовитая — поднялась из самых тёмных глубин, затопила разум, вытесняя все остальные чувства. Он. Тот самый. Человек, из‑за которого всё пошло под откос.

Энди на секунду задержал взгляд, будто пытаясь понять, кто перед ним. Потом равнодушно отвернулся, продолжил разговор по телефону.

Ад не двигался. Он просто смотрел, как Энди делает шаг в сторону, как его фигура начинает скрываться за поворотом коридора. Уйдёт. Снова исчезнет. Как тогда. Как всегда. И вдруг — вспышка.

На долю секунды лицо Энди изменилось. Русые волосы потемнели, стали густыми, чёрными как смоль. Черты лица заострились, нос вытянулся, губы сжались в жёсткую линию. Высокий, широкоплечий, с холодным взглядом. Джош.

Ад резко вдохнул, чувствуя, как в висках застучало, будто кто‑то бил молотком по черепу изнутри. Голова взорвалась болью — острой, пульсирующей, простреливающей от затылка к глазам. Перед глазами заплясали чёрные точки, коридор поплыл, исказился, словно его растягивали в разные стороны.
— Чёрт… — прошептал он, хватаясь за стену.

Глюк исчез.
Перед ним снова был Энди — обычный, с русыми волосами, в выцветшей куртке. Тот уже почти скрылся за поворотом, лишь на мгновение обернулся через плечо, бросил на Ада последний равнодушный взгляд — и исчез из виду.

Ад сжал кулаки. Нельзя упустить. Нельзя снова дать ему скрыться.
Он рванулся вперёд, свернул за угол — коридор был пуст. Только вдалеке слышались приглушённые шаги. Он где‑то здесь.

Ад побежал, ориентируясь на звук. Коридоры G‑27 сплетались в лабиринт, но он знал каждый поворот, каждую нишу. Он следовал за тенью, держась на расстоянии, стараясь не шуметь, но сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на весь этаж.

Поворот. Ещё один. Потом — тупик.
Ад замер, оглядываясь. Никого. Только ряды закрытых дверей, тусклые лампы, запах недавно вымытых полов. Он сделал шаг назад, пытаясь сообразить, куда мог скрыться Энди, и в этот момент — резкий рывок.

Что‑то тяжёлое врезалось в плечо, толкнув его к стене, припечатав к ней спиной. Перед ним стоял Энди. Совсем близко. Слишком близко. Его пальцы крепко впились в плечо Ада, не давая пошевелиться.

— Ты что, следишь за мной? — прошипел Энди, прищурившись. В его голосе звучала не просто настороженность — холодная, расчётливая ярость. — Чего тебе надо?

Ад не ответил. Внутри всё горело. Не было слов — только ярость, густая, как смола. Он резко рванулся, вывернулся, ударил локтем в рёбра. Энди охнул, отшатнулся, но тут же опомнился. Не успел Ад сделать и шага, как Энди уже снова был рядом. Мощным движением он вновь прижал его к стене, на этот раз ещё жёстче, почти вдавливая в камень.

— Ты что, совсем страх потерял, дикарь? — процедил Энди сквозь зубы, сжимая пальцы на плечах Ада. — Говори, зачем пришёл, или…
— Или что? — перебил Ад, задыхаясь от ярости. Его глаза горели неистовым огнём. — Убьёшь меня? Так же, как убил остальных?

Энди замер. В его взгляде мелькнуло искреннее недоумение. Потом он нахмурился.
— О чём ты вообще говоришь?
— Конечно, ты не помнишь. Им ведь так удобнее. Вычистили твою память, оставили только то, что нужно им.
— Ты бредишь, — Энди нахмурился, но хватку не ослабил. — Если у тебя есть претензии — выкладывай. А если нет — не трать моё время.
— Претензии? — Ад дёрнулся, пытаясь вырваться, но тщетно. — У меня есть кое‑что, что поможет тебе вспомнить.

Резким движением он рванул из‑за пояса электрический пистолет. Холодный металл упёрся в висок Энди.

Энди на мгновение замер. Потом медленно, почти лениво, усмехнулся.
— Я смотрю, твой папаша так и не научил тебя знать своё место.

И на этих словах в его ладони тоже блеснул пистолет. Металлический, с настоящими смертоносными патронами. Дуло уткнулось в подбородок Ада.

Оба застыли — два хищника, замершие перед смертельным броском. Ни один не отводил взгляда, ни один не опускал оружие. Ад не ответил. Пальцы на курке напряглись до белизны.

Блондин оттолкнул его от себя, вытянул руку с пистолетом, ни на секунду не спуская глаз с Энди.

— Не глупи, дикарь. Выдохни и опусти оружие. Я сделаю вид, что ничего не произошло.

Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох вырывался сквозь стиснутые зубы. Вид Энди — его расслабленная поза, лёгкая усмешка, пистолет, уверенно лежащий в руке, — рвал изнутри, смешивал боль и ненависть в один сплошной, ослепляющий поток. Сердце вопило, содрогалось в болезненных конвульсиях. Перед глазами стояла стена огня, в нос ударил запах крови людей, которых он не смог спасти, и запах сожжённого топлива, на котором квадрокоптеры Небесных расстреливали дикарей с высоты птичьего полёта.

Пальцы на курке электрического пистолета дрогнули. Ад не думал. Не взвешивал. Просто нажал.

Выстрел.