1989
Январь 1989 год (*Rob Dougan — Clubbed To Death)
Руки мерзли на холоде, пока мужчина добирался до дома, шагая по заснеженным улицам Казани. Воздух искрил свежестью и пощипывал нос. Голова, на радость идущего, не мёрзла, прикрытая пыжиковой шапкой.
Мысли бегали из стороны в сторону, пока он пытался зажечь сигарету. Почти всех универсамовских сегодня забрали. Кого-то штопают, кто-то в мусарне. Только проблем набрались.
Шаги раздаются тихим скрипом в уединении закатного неба. Такого бледно-розового, но дарящего удивительную атмосферу в зимние дни. Около подъезда тёрся паренёк. Ждал что ли кого-то, оттого и ходил нервно, поглядывая в окна.
Кащей смерил его взглядом, скептичным и цепким, пока стряхивал пепел. Малец выглядел сбитым с толку, шаркал ногой по снегу и ёжился в лёгкой куртке.
— Ты разве в больничке быть не должен? — спросил Бессмертный, хлопнув его по плечу так, что тот невольно вздрогнул.
Сначала паренёк закашлялся, замялся, но быстро взял себя в руки. На разукрашенном синяками лице мелькнула нервная усмешка.
— Да там такое началось. — Он облизнул пересохшие губы и запустил ладони в карманы. — Ночью кто-то Хадишевского пацана до полусмерти отметелил, ну и эти как с цепи сорвались. Толпой налетели, всю больничку вверх дном перевернули. Наши кто мог — на выход, а кто не успел, тем не повезло.
Молча слушая, мужчина неторопливо выпускал дым в морозный воздух. Кончик сигареты тлел, светя красной точкой в накрывающей пелене вечера.
— Адидас? — его голос прозвучал глухо, задумчиво, но вопрос был однозначным.
— Адидаса саморучно выписали. Наши догадались, что лучше не оставлять его там, чтоб не загремел. Машину угнали, его прям с каталкой выкатили, как в кино. Сейчас отсыпается, даже не въехал, что произошло.
Кащей хмыкнул, глядя в темнеющее небо. В его глазах мелькнула тень каких-то своих мыслей. Очередной конфликт, очередное ухудшение положения. Он прикрыл веки, вдохнув свежий воздух. Слишком уж много было проблем в последнее время. Как сговорились все, честное слово. Так и вправил бы мозги пацанам, чтоб дурью не маялись.
Но вслух говорить ничего не стал. Просто кивнул, снова хлопнул паренька по плечу — на этот раз тяжелее, с намёком, — и развернулся, шагая в сторону своего подъезда.
Зима пахла гарью и тяжестью ложилась на плечи. Вдали гремели звуки проезжающих машин.
***
Следующий день.
Ремонт не многое изменил в комнате. Диван коричневый вместо небольшой кровати, которая ещё тогда — в шестнадцать лет была маленькой. Люстра всё та же висела, кидая ленивые лучи света на его лицо. Стол письменный, шкаф, мусор какой-то. Надо бы хоть прибраться.
В руках холодил пальцы подготовленный шприц. Кащей то на него смотрит, то на потолок с рубцами и трещинами.
Блять, всё просто валилось по кусочкам, то и делая, что отпадая, а он не хотел это воспринимать. Но вот когда уже добротная часть выстроенного оставила после себя шероховатую дыру, вокруг которой всё пошатывалось, задуматься пришлось.
Вроде только уладил вопрос с Хади-Такташ, хоть и криво, но действенно. А тут снова инициативный Адидас похерил всё в пух и прах. Пойти на Хадишевских? Сколько ума надо? Кто позволял-то?
Мужчина провёл рукой по коротким кудрявым волосам, выдыхая. Это же даром не пройдёт. Самодеятельность.
Из-за какой-то скорлупы руки марать и в конфликты влезать не стоило. Теперь он понял. И это понимание отразилось в глухой усмешке. А когда молодой был, горячий, всё на рожон лез из-за смерти друга. Чуть не отшили же тогда, действительно. А теперь ему такие решения надо принимать. Авторитет, блять. Этого же хотел всегда? Власти, контроля, уважения? Тогда почему так тошно?
Носа касались не особо приятные запахи химикатов, табака. Давно уже въелись в посеревшие стены и поселились вместе с хозяином квартиры.
Пол под ногами отдавал сквозняком от открытого окна. Морозным таким, пытающимся перебить какофонию ароматов. Залетавший то и дело ветерок приподнимал край фотографии на столе. Потёртой, перевёрнутой изображением вниз. С выпускного.
Схватив лежащий рядом жгут, он затянул его на руке. Привычно, бездумными методичными движениями.
Ералаш.
Вова за него войны ждал, разборок око за око. Тот самый Вова, который раньше в мяч на футбольном поле гонял, когда шпаной был. Тот самый, которого он в люди вывел, поручившись. Тогда тот жест смягчил напряжение между ними, ведь после ухода Маргариты Суворов относился к нему с едким подозрением.
Но друзьями их назвать нельзя было, конечно нет. Особенно сейчас, когда Бессмертный группировку направлял, всё больше воровских законов приплетая, а тот только с Афгана вернулся. И изменения сразу почуял в коллективе. Но как бы ему донести-то, что и раньше никто за шестёрок не впрягался? Войны не устраивал. Надурил же голову странными понятиями, а мозги где? Службой отшибло?
Кожа вспухает, выступает синеватая вена. Еле видна уже, скоро придётся на другую переходить.
Серость вокруг становится невозможной. Так и тянет блевать от тяжкого положения.
Перестав размышлять, он вводит иглу под кожу. Холодок пробегает по руке, разливаясь по всему телу. Костя прикрывает глаза.
Потом всё сменяется жаром, шприц едва слышно стукает об пол. Тепло взрывается в груди и накатывает такое расслабление, что оно напрочь выбивает из головы все мысли. Только приятная тяжесть на веках. И пусто. Спасительная тишина.
Но что-то не так.
Его будто тянет вниз, в темноту, окружая сознание плотным куполом. Немногочисленная мебель размывается, извращаясь в какие-то фигуры. Потом тухнет, словно все лампы в люстре вышибли камнем. Вновь вспыхивает, прорезаясь чрез тьму.
Ноги, руки ватные. А они вообще его? Почему он тогда и пальцем двинуть не может? Вопросы просачиваются редко, медленно, с трудом, будто мозг отказывается работать и формулировать мысли. Грудь сдавливает, веки тяжелеют, намного больше, чем обычно. Он куда-то проваливается. Пытается вдохнуть. Не получается.
В дверь настойчиво стучат, но слышится это как из-под воды. Глухо, навязчивым комаром в топи болот.
Да и сделать группировщик ничего не может. Ни ответить, ни открыть. Да даже головы повернуть.
— Кащей! Совсем оглох что ли? Поговорить надо, открывай. — Раздаётся мужской голос, пропитанный армейской громкостью и доходчивостью.
Потом дёргается ручка. Пару раз и раздражённо. Дверь оказывается не заперта и поддаётся с тихим скрипом.
Голова проваливается куда-то в мягкую черноту. Как в воду, когда ты ныряешь слишком глубоко, и давление сжимает тело. Вокруг густеет. В ушах шумит — как ветер или далёкие голоса, искаженные и чужие. В горле — стеклянный ком, хочется сглотнуть, но даже на это нет сил.
Перед размытым взглядом что-то рябит. То ли мебель, то ли лица. Вразнобой, непонятно, как пятна. И одно из них становится чётче и подбирается совсем близко.
Лёгкие кудри, аккуратный нос. Тёмный взор из-под ресниц нельзя разглядеть четко. А хотелось бы. Посмотреть в её глаза ещё раз, застав там всю ту же глубину, которую он видел раньше. Но сейчас это только призрак. Призрак ушедшей жизни.
Костя хочет позвать, попросить не уходить. Синие губы шевелятся в тихом и почти беззвучном «Рита», пока кожа стремительно бледнеет. Вдохи удаются через раз. Слишком маленькие и судорожные, этого не хватает, чтобы вынырнуть из засасывающего забвения.
Накрывает пробирающий до каждой точки организма страх. Паника, нервно завертевшаяся под сердцем.
Приходит мысль попросить о помощи, когда бессилие жалящим комком вертится в груди. Образ девушки мелькает где-то на краю сознания. Отрывочно, вспышками.
Рот не открывается, и остаётся только неотрывно смотреть на знакомое лицо, мысленно умоляя. Умоляя вытащить, помочь, сделать хоть одно движение, потому что при падении в критическую точку хочется цепляться, впиваться пальцами хотя бы во что-то, пытаясь нащупать спасательный круг. Тот, который не даст упасть, провалиться в беспроглядную бездну. Тот, который раньше всегда помогал держаться на плаву.
Рёбра сдавливает ещё сильней, как будто пальцами их кто-то пытается перемолоть в труху и соединить меж собой. Надо вдохнуть. Очень надо. Но тело не слушается, забытое в пропасти пугающего расслабления. Да нет, не может же он действительно умереть. Бред всё это.
— Как ты докатился вообще, блять, — Вова бьёт его по лицу хлёсткой пощечиной, чтобы привести в сознание. Повезло, что телефон у этого идиота был в квартире и дозвониться до ближайшей больницы не составило особого труда. Хоть и линия провисала, хоть и голоса на том проводе иногда звучали неразборчиво, мужчина всё же надеялся, что обойдётся. — И что Маргарита в тебе находила.
Звенит ещё один хлопок, который заставляет кудрявого приоткрыть глаза. Всё плывёт неистово, но появляется возможность найти хоть каплю кислорода. Мысли мутнеют.
Суворов поговорить хотел. Насчёт Ералаша, несправедливости и того, как за стакан водки продана смерть мальчишки. С Хадишевскими не хотели иметь конфликтов. Но теперь-то уж что, придётся отложить. Качая головой, он откладывает костыль — нога всё ещё не зажила, и подносит к чужому носу бутылку из-под спиртного, которая легко нашлась в одном из ящиков. Пахнет от неё хуже, чем от одеколона.
Бессмертный морщится и хотя бы остаётся в сознании. Не хочет во тьму окунаться, хоть она и кажется в секунду спасительной.
— Так как собака и сдохнешь, — Адидас продолжает его то тормошить, то приводить в себя. Отвратительно. Но скопытиться не даст, не при нём. — И фамилия твоя не поможет.
Проходит какое-то время, пока из открытого окна не слышится сигналка кареты скорой помощи.
Мир за окнами сознания Кащея гаснет, звуки отходят в сторону, превращаясь в глухую какофонию.
Он видит только одно: как Рита уходит в темноту. И пытается шагнуть за ней. Но тело слишком тяжёлое. Или его вообще нет?
Звуки исчезают. Нет рук. Нет ног. Нет ничего. Только распадающиеся мысли, как блеклые пятна. Всё медленно растворяется.
Пустота.
И тогда он просто падает.