1982(№2)
20 августа 1982 года
Лето заканчивалось стремительно, так, словно уличная кошка пробежала по разгоряченным дорогам, протянув три месяца на своём хвосте. Уже скоро учёба начинается, чёрт бы её побрал.
Хотя, выучиться на сварщика в местном училище не так плохо. Может, вместе с этим и удостоверение водительское получит, чтоб Маргарита не возмущалась по поводу езды.
И как он десятый класс закончил...
— Я, конечно, думал про институт и педагогику, но туда вряд ли попаду, — разводит руками Валера, топая по дороге у их двора. Солнце светит прямо в глаза, заставляя зажмуриться.
— Детишек учить? Ну ты даёшь. — Парень выныривает из своих мыслей, возвращая внимание на друга. — Неблагодарное это дело, надо со мной в училище поступать, хоть весело бы было.
— Ой, да ну тебя, сварщик. — С усмешкой закатывает глаза и беззлобно подталкивает собеседника локтем.
— Вообще-то очень приличная профессия.
— Посмотрим на тебя потом, звезда электричества, — Ларин хмыкает, знает, что приятель поступил туда просто, чтобы Ритка его не осадила. Мол, совсем расслабился, только по двору и шастает. Надо же делом заниматься. — Но в итоге меня в техникум взяли. Далековато, но ничё. Буду железнодорожником.
— Эх, умная ты голова, Ларин. Я б по вступительным пролетел.
Бессмертный вздыхает. Друг был гораздо сообразительнее, хоть и в обычной учебе, а не в схемах торговли веществами. За это заслуживал уважения.
Птицы беззаботно щебетали, расположившись на ветках. Будто беседовали. Стоял густой аромат пыльных дорог и сладких цветов с клумб. Те уже не были такими яркими и живыми, как в начале, но ещё держались в здравом уме, радуя мимо проходящих людей. Ромашки, несмотря на жаркую погоду, гордо держали свои белые лепестки, не желая прощаться с летом.
Кащей прильнул к клумбе, быстро сорвав с куста цветок. Настроение сегодня хорошим было.
— Не боишься гнева Валентины Павловны? — Улыбается Валера, и карие глаза сверкают детским озорством.
— Ну-с, Суконку так не боюсь, как Палну-Каторжну. — Смеётся, не слыша, как окно на втором этаже открывается. Со скрипом, настолько знакомым и приевшимся, что и не сразу различить можно.
— Ой, молодежь! Лбы уже большие, а так всё гадите и гадите, — раздаётся дотошный голос. У бабули платок да челюсть вставная. И как она такая смогла Михайловича себе под бок устроить? — До самой моей смерти издеваться над двором будете?! Видеть вас больше не могу, бандиты. А ну от клумбы отошли! Я своими руками сажала цветы эти! А вы...
— Ну не держите зла, Пална-... — Разводит руками, светя широкой улыбкой, но не успевает договорить.
Ларин дёргает его за собой, ускоряя шаг. Головой качает, но сдерживает смех. Не смели они эту женщину по прозвищу в лицо называть. Всё тайком да тайком. А Бессмертный вон что чудит. Поможет ли ему фамилия?
Её брань всё ещё раздаётся, пока они тихо ускользают из-под окон. Как мальчишки, как в детстве.
— Я всё ещё ей не простил, что она раскопала наш тайник тогда. Старая карга. — Хохочет парень, покручивая в руке сорванный цветок. — А там была, между прочим, пуля. Самая настоящая!
— И мой ножичек, — улыбается друг, поправляя аккуратную прическу пятерней. — И неважно, что ржавый.
— Правильно, что прозвище прижилось. Каторги она ещё те устраивает. Помнишь, как заставила ямки для её клумб выкапывать?
— Ага, а ты убежал, пока она отвлеклась. Мне, между прочим, вся работа досталась.
— Я пытался тебя вытащить, друг. Но ты уже стал частью процесса... — Он похлопал собеседника по плечу, потом пару раз кашлянул. В горле словно першило.
Раздался их смех. Костин двор заканчивался, и вид открывался на прямую дорогу к дому Маргариты, подросшие деревья (эти саженцы девушка ещё в пионерии сажала вместе с остальными), коробку спортивную. Возле неё стояли девушки, наблюдая, как шпана в футбол играет. Слишком близко не подходили, чтобы в лицо не прилетело случайно.
Раздавались оживлённые разговоры.
— Я в Москву с Леной поеду. Мы в один институт поступили, так рады! Покорение столицы. — Блондинка довольно поправляет пышную копну волос, с которыми играет ветерок.
— Везучие, — отвечает Суворова, краем глаза наблюдая за Вовой на поле. Тот с превеликим удовольствием гоняет мяч, усердно бегая по полю. Порыв воздуха задевает легкие края белесого сарафана. Погода хорошая сегодня. — Я в Ленинград поеду, мама сказала, экономика сейчас востребована, нужно пытаться, если есть шансы сдать вступительные. А ты, Ань?
Подругу они еле выловили. Дни у той, судя по её словам, были очень загруженные. Сейчас девушка накручивала на палец темную прядь волос, легко пожимая плечами.
— Тут останусь пока. И поступила тоже здесь, Марсик не планирует уезжать, дела важные.
Все согласно кивают. Замалчивать Анька тоже стала многое, не вдавалась в подробности. Последний раз на выпускном нормально разговаривали, и то про их ссору с группировщиком.
В коробке раздается звонкое "Гооол!", мальчишки летят гурьбой кто куда. Гула добавляет шелест зелёных листьев.
К ним подходят со спины. Кащей руку на плечо любимой закидывает, приветствуя всех.
— Какая встреча, дамы.
Те лишь хихикают под аккомпанемент щебечущих птиц.
— Тьфу, напугал, Костя. — выдыхает Рита. Потом целует его в уголок губ. Таким довольным она видит его в первый раз за последний месяц. И внутри радость за него расцветает. Наладилось что ли всё? Смотрит, как он ей ромашку протягивает, чуть крутя несчастную в пальцах. — Если ты клумбы обворовываешь...
— Эх, да я же от души! — цокает он, но в выражении лица мелькает озорная ухмылка.
— Как ты вообще? Так редко видимся. — заглядывает в его глаза, пока голос сквозит неподдельным интересом.
— Ай, да потихоньку всё. Ничего такого. — Только жмёт плечами, оглядываясь на приятеля. Нос начинает чесаться, словно изнутри. Как это раздражало. Бессмертный чуть морщится, стараясь унять зуд.
Валера стоит неподалеку, поглядывая на девчонок. Приветствует Олю добродушно, на Аню взгляд переводит. Красива. И в платье этом красном с белыми обрамляющими полосками была замечательна, и в своей задумчивости и холодности. Только слухи по району поползли неприятные. От этого в сердце было тревожно. Не приведёт ли к чему плохому вся ситуация?
— Привет.
Она ему чуть кивнула.
Неловкость их взаимодействий отравляла летний ветерок. Прежде чем Ларин успел встать возле Суворовой, его подтащил к себе Кащей. Прошептал, заметив сцену:
— Я надеюсь, то, что базарят у нас, это неправда. А то я б тебе башку отсек. — шепчет, чтоб не слышали остальные. Не со злостью. Просто с неодобрением и намёком на то, что знает о происходящем.
Валера только сглатывает.
***
13 сентября 1982 года (*broken slowed — Kareful, pale fortress)
Темнота. Стволы деревьев, как клинки, уходят ввысь, утопая во мгле. Действительно ли ночь настолько обволакивающая или это стучащее сердце, разгоняющее пульсирующий страх, отзывается? Заставляет мир меркнуть, смазываться, трястись.
Душит.
Включаются фары машины вместе с наседающим на уши гулом двигателя. Свет бьёт в глаза, выжигая зрачки. Хочется щуриться. Щуриться и прикрывать лицо, пытаясь не обращать внимания на липнущий к спине ужас. Но руки крепко сцеплены за спиной, и в них до боли впиваются пальцы каких-то парней. На месте удерживают. Знал ли он, что всё так закончится? Нет.
Верил, надеялся. До последнего слова обманывался, утешая тогда девушку, думал, той действительно плохо. Сердце кровью обливалось, когда слезы на накрашенных глазах видел.
А теперь ему это вернулось сполна. Не зря друг говорил прекращать всю эту ненужную доброту отдавать тем, кто её не ценит. Пацан должен быть крепким и с мозгами, чтобы пробиться хоть куда-то. А Ларин пробился на лесополосу.
Штаны коленями скользили по грязи. Отвратительное унижение, о котором наверняка потом слухи будут ходить, ох уж и проклинать будут парня в их кругах. Наверняка падалью последней назовут. Даже Костя?
Тяжёлые шаги доносятся из машины, уши режет скрипящая перезарядка оружия. Два силуэта подсвечиваются фарами, стоят в метре, и взгляд невольно устремляется на них. Марсик, поправляя кожаную куртку, рассматривает парнишку на коленях. В глазах у возвышающегося холод, от которого по коже мурашки бегут. А деревья словно поддерживают его, шелестя листьями и разгоняя промерзший ветер. Месть, гнев, расплату. Всё сразу вертят, обволакивая каждого, кто там находится.
Аня держит своего мужа за руку под локоть, пушистые волосы нервно колышутся. Смотрит с волнением и едва заметным страхом, не знала ведь, что всё выйдет так серьёзно. Но разве можно отступить сейчас? Тогда суженный её лгуньей назовёт, да бросит на произвол судьбы.
— Это он? — уточняет всё же грубый голос. Пацану всего восемнадцать, а подражая авторитетам, преподносит себя похожим образом. Держит рукоятку крепко, наверное, чересчур. И когда поднимает оружие к чужому лбу, понимает, что переходит ранее неведомую грань.
Время замирает, но лишь на секунду, пока Аня заминается, рассматривая знакомое лицо. Большие карие глаза, кажущиеся такими темными среди деревьев, смотрели на неё. Может, попробовать выкрутиться? Сбросить хвост, как ящерица, и выйти нетронутой из этого конфликта. Но девушка и так этим занимается. Только спасает не шкуру влюблённого мальчишки, а свою. Когда Марсик узнал о том, что после выпускного она оставалась у Ларина, то был в бешенстве. Просил объяснений, кричал. Пришлось соврать.
Валера сам начал приставать, я даже никогда не давала ему надежд. Но ничего не было, клянусь. Он хотел твой авторитет подорвать и зашёл с такой подлой стороны.
— Да, — она сглатывает, скованная напряжением, и поправляет края курточки.
— Отлично. Ты говорила, опорочить хотел, авторитет мой оспорить? — Вопрос больше риторический, для себя Марсик давно всё решил. Честь жены надо отстаивать, а не пускать всё на самотёк.
— Я не собирался. — Звучит тихо, чуть хрипло. Волосы Валеры поднимаются от ветра, перекидываясь на бок, он жмурит глаза.
— Языком много не чеши, уже наговорился. — Голос ровный, но неестественно натянутый.
Его встряхивают. Ветер забивается в легкие, а голова всё ещё гудит громом после удара. Он дышит часто, будто за всю жизнь надышаться пытается. На направленный в голову обрез смотреть совсем не хочется. Ком в горле забивается так, что и слова теперь вымолвить нельзя. А больно оно нужно? В мыслях мелькают образы выпускного. Яркие шары, рассвет, тёплые разговоры у озера. Мысли о поступлении, которым, судя по всему, воплотиться не удастся.
— Не надо было другу твоему отношения пытаться налаживать. Всё ходил, торговал, с пацанами базарил суконовскими. Теперь будет как должно, — парень касается руки девушки рядом, которая глаз отвести не может от ситуации. Говорит серьёзно, аккуратно прикасаясь ладонью к её щеке и поворачивая женскую голову в сторону. — Ну-ка отвернись. Тебе на такое смотреть нельзя.
А Ларин перестал за оружием следить, перестал эмоции в глазах Марсика высматривать, теперь только в девичью спину смотрел, взором по взбалмошным прядям проходясь. В свете фар они выглядели почти волшебно. Как лик ангела. Падшего.
На миг всё затихло. И листья перестали безудержно шелестеть звучным галопом, и машина так сильно тарахтеть. Замер лес выжидающе, словно позволяя самой темноте наблюдать за жгучими лучами в чужих волосах.
Прозвучал громкий выстрел, что поднял каркающих ворон с пиков деревьев. Их гогот разразил ночное небо и почти заглушил глухое падение тела. Стук. Шелест травы. Из кармана вылетела маленькая брошь и тут же затерялась где-то в грязи, смешиваясь с бурой в ночи кровью.
Марсик смотрит на тело пару секунд расфокусированным взглядом, потом подталкивает любимую к машине, беря её за локоть твёрдой рукой.
— Пошли.
Голос звучит ровно. Как и должен. Как и надо.
***
25 сентября 1982 года
Ветер задувал в шею, спину, и легкая куртка не спасала от холодных покалываний. Сентябрь выдался не жарким.
Суконка была хмурой, неприветливой, с небольшими старыми домами. Конечно, что-то сносили, переделывали, но общий мрак и хаос чувствовался кожей.
Двери незамысловатого кафе открылись под рукой Юсупа, и все несколько человек вошли, осматриваясь. Это помещение должно быть безопасной зоной на сегодня, да и до границы недалеко в случае чего. Кащей сканировал напряженным взором рыжие огранки стен, столики с диванчиками и персонал, который благополучно отходил подальше в свои служебные комнаты. Рёбра скребло раздражением, гневом, да всем, что придёт на ум. Водоворот эмоций пульсировал под кожей, смешиваясь в неразбериху. В горле запершило, и он кашлянул, привлекая тем самым внимание других парней, что расселись за самым большим местом. От их лиц, спокойных, может даже насмешливых, что-то завернулось в узел. Бляди. Хотелось придушить каждого собственными руками, размазать по стене, превратив в кашу. Убили, суки, единственного человека, который с грязью смешаться не успел. Да и ради кого? Ради этой вафлерши крашенной?
Всё кипело, и тёмный взгляд вполне выражал крайнее недружелюбие. Хоть Костя и извивался как змей в этом мире, пролезал, куда пролезть нельзя, добазаривался с теми, кто надежд не подавал, в этой ситуации он не мог разумно думать. Гнев выжигал всё, только чтобы не пускать и капли боли по ушедшему другу. Другу детства.
Старшие пожимают руки. Грубо, будто пытаясь заковать всё напряжение меж ладоней. Потом садятся напротив, остальные стоят. У Бессмертного пальцы чешутся рожу набить кому-нибудь, вылить на них всё, чего они достойны.
— Ну что, живы-здоровы? — С натянутой вежливостью спрашивает высокий мужчина. В глазах сплошное издевательство. Или это видит только Кащей?
— Добрались и хорошо. Не лясы точить пришли. — Юсуп осматривает всех, поправляя воротник кожаной куртки.
— Верно, верно.
— Что за дела происходят? Пацан с нами ходил, никому не мешал.
Ответы парили в воздухе, добавляя обстановке скованности и серьёзности. Тут не о беседе речь шла, а о будущем. Развязывать войну из-за шестерки никто бы не стал, только начали расползаться по Казани влиянием. Обрубать всё на корню, объявлять противостояние? Да от них все остальные отвернутся. Вести бизнес в хаосе невозможно. Всё это было понятно, как и то, что Суконка намеренно попыталась пошатнуть их авторитет. Не ответят на убийство — слабое звено, на котором можно ездить, ответят жестоко — проебут нарастающие перспективой дела. Тут по грани ходить надо, в свою пользу всё оборачивать.
— Ну и просто так никто бы на него не полез, — вертит в руках сигарету мужчина с усами и откидывается на спинку дивана. — Человек не следил за базаром, нарывался. Получил, что заслужил.
Кто-то глухо хмыкает, ухмыляясь таким объяснениям.
— Ну так не пойдет.
— Тогда предлагайте.
— Деньгами вопрос не закроем, — повёл головой Юсуп, старший по соседству кивнул.
За окнами было пасмурно, а у Кости плохое предчувствие закрадывалось. Где-то во взвинченном мозгу расползалось понимание: «Никто серьёзный ущерб из-за его смерти не понесёт, сотрудничество с Суконкой продолжится».
Просто откупятся. Отняли жизнь и отплатили бумажками?
— Это почему? — Среди сидящих была видна знакомая светлая макушка. Эфик выглядел взрослее: голубые глаза чуть побледнели, но черты лица заострились, сделались серьёзнее. Но уши такие же оттопыренные, совсем не сходятся с важным видом. Они встречались глазами часто, и тот чуть щурился, будто читал в тёмном взоре готовую вскипеть ненависть.
Сколько ему сейчас? Около двадцати пяти-шести? Сколько лет-то прошло? Давно не виделись. Бессмертный рассматривал знакомого с долей... тоски и непринятия. Он теперь не друг, теперь не авторитет, как раньше был для маленького мальчика. Сейчас на другой стороне, говорит об оплате, будто за колбасу торгуется, а не за чужую смерть. Враг?
— Этого недостаточно. Уж дела на подрыве доверия не строятся, как не вам это знать? Нам нужна уверенность, что больше лезть не будете.
— Выкладывай.
— На словах доверия тоже нет. Нужна одна ваша точка, которая перейдёт в наш контроль.
Дальше слова закрутились, завертелись, укатывая это колесо переговоров в русло компромисса. Напряжение начинало спадать, но это только в пределах кафе. Внутри всё ещё бурлило, уже даже не вспыхивало, а безжалостно душило собственное бессилие. Пальцы на руках горели, взгляд проходился почти по всем в этом помещении. Каждое слово, каждый жест — всё отзывалось противным скрежетом в голове, ещё одной каплей бензина в уже полную канистру. Оставалось только разлить и поджечь. Он знал, что стал раздражительнее, может, изменился, но это не последствия винта, конечно нет. Не дурьё же безмозглое.
— Тогда порешали? — Завершает знакомый голос. Марсик не авторитет. Виновник торжества.
— Договорились.
Пока старшие кивают да пожимают руки, Бессмертный на ладони говорившего смотрит. Будто ожидает, что там кровавые следы появятся. Но ничего нет. А может, есть?
Все встают, собираясь расходиться. Горячая игла впивается в голову неожиданно, заставляя прикрыть глаза на секунду. Почему он так реагирует? Не первая смерть в кругах, не первая смерть близкого. Но всё равно до жути отвратительно. Он делает шаг вперёд, почти не соображая. Перед взором только соколиное лицо Марсика. Хотелось бы ему башку прям тут оторвать.
Но его тянут в сторону грубой хваткой за плечо. Все остальные недоуменно оглядываются, это ведь не дело совсем. Эфик тянет на пару шагов в сторону, говоря строго и тихо:
— Не смей, уже обо всем договорились.
— Разве это справедливо? — Он смотрит в знакомые глаза, но не узнаёт. Видит только вражеские наставления за пеленой своих перепадов. Васик неподалёку только скептично поглядывает на эту картину.
— Главное, что это подходит всем. Твой кипиш тут лишний.
Перед глазами вообще всё плывет. Парень не помнил, когда в последний раз настолько был уязвлен нечестностью.
Он бьёт наотмашь, задевая скулу. Глупость, понимает в моменте. Обстановка меняется почти сразу. Кто-то привстаёт, кто-то делает шаг вперёд. Такой выпад может поставить под угрозу вообще все переговоры.
Но группировщик хотел только одного, просто воздать хотя бы чем-то, чтобы не ощущать себя так.
Прилетает ему обратно быстро. Ослепительно больно удар звенит в голове, но не в полную силу. Так, чтобы образумился и заткнулся. Повисает тишина.
Старший показывает своим, что разберётся, и под пристальными взглядами подталкивает к соседней комнате. Заталкивает, как пса, которого остудить надо. Когда дверь закрывается, а Кащея благополучно припирают к стенке, фразы начинают обладать... собственной историей.
— Они просто продали его за кусок асфальта. — Шипит парень, тяжело дыша. Кожа на брови горит огнем, соответствуя взгляду.
— Да. Потому что ты, пацан, не в сказке живешь. Пора бы тебе привыкнуть.
Его чуть встряхивают, чтобы в себя пришёл, и он стискивает челюсти так, будто должен вот-вот послышаться скрип зубов. Прямой взгляд светлых глаз долгий, жёсткий, но с оттенком подавленной... жалости?
— Тогда какого хера ты мне всю эту чепуху гнал, когда я малым был? Что все плечом к плечу, за своих пацанов всегда горой?
— Я правду говорил, — с нажимом добавляет, не дрогнув. — Просто ты не понял, как эта правда работает.
— Я не понял? А может, просто не продался, как все вы? — Пытается все безрезультатно сглотнуть ком в горле. Голос пропитан опасным вызовом и попыткой понять. Почему.
— Ты уже продался. Только не нам, а своей дури.
Повисает пауза. Костя смотрит исподлобья, пышет и искрит ненавистью. Нельзя отрицать правдивость слов, но признавать это отвратительно. Он не хочет, он не...
— Пойдем. Пока ты сам себя ещё не закопал. — Заканчивает устало Эфик, потянув к выходу в общую комнату кафе.
Интересно, каково ему? Он же с малолетки их был рядом, научил всему, объяснил. А теперь одного черви жрут, а другой торчит. Вот как жизнь повернулась.
Выходят обратно они под общую тишь и недовольные взгляды авторитетов. Очень недовольные.
Бессмертный утирает с брови кровь, чувствуя, как его прожигает тёмным взором Юсуп. О, в этом вареве виднеется строгое обещание, что ему прилетит сегодня. Сполна. Ещё и от дел отодвинут, голову на отсечение можно отдать.
Внезапно накатила скованность и тяжесть. Хотелось сжаться в комок, чтоб быть размером с атом, и глаза зажмурить. Но пришлось резко подавить эту слабость. Отвратительно.
***
?? ??????? 1982 года
Знакомые стены были побиты временем. Когда в первое время Костя пытался привыкнуть к пропитанному негативом пространству, хотелось содрать всё, все эти пошедшие влагой обои, шторы, нетронутые обивки кресел в собственной комнате. Всё это вызывало отторжение, нагоняло злоебучую тоску, от которой не скрыться было даже на улице. Сентябрь выдался холодным уж слишком, будто отражал все комнаты души, в которой пробушевало ледяное торнадо. Ещё и Маргарита на эту картошку уехала. Какая картошка в такую погоду? Эти Ленинградские институты совсем с ума посходили.
Он не помнил, когда она должна была вернуться. Кажется, в начале октября? А сегодня какой день?
Перерывая нижнюю полку шкафчика, который безбожно скрипел, парень искал календарь. Был же где-то бумажный такой. Проведя пальцами по волосам, заметил заначку. Пару доз в блестящей фольге. Прикрыл глаза, поджав губы.
Руки зачесались. Он пытался бросить, пытался, самозабвенно отвлекаясь на всё что угодно: сглаживание углов с пацанами, попытки вернуть доверие старших, попытки сделать квартиру более живой, без флёра дышащей в спину смерти.
Но ощущение трепетало в груди приближающимся отчаянием. Всё рушилось, валилось, казалось, что забраться на ту ступень, где он был до этого, невозможно. Уже нет.
Становился нервным, кожа на лице чуть портилась, тот остаток некогда пережитой эйфории стучал в сердце надеждой. Так было хорошо, почему нельзя, чтобы так было вечно?
Стены давили на голову. Разве есть у него шанс выбраться? Должен быть, надо только последний раз принять. Вот закончится товар, и перестанет думать об этом. Сейчас светлая мысль какая-нибудь в голову придет, и всё вырулит, обязательно вырулит.
Бессмертный обхватывает пальцами знакомую вещь и пересаживается за стол. В голове мерещится образ отца, который всегда около стенки сидел, полубоком. А мать возле плиты плясала.
Он кривится, разворачивая фольгу и высыпая порошок на стол. Ладони чешутся, внутри поднимается что-то предвкушающе-вдохновленное. Он скручивает трубочку из бумаги.
Но рушит надежды стук в дверь. Сразу поднимается волна жгучего раздражения. Такого сильного, что зубы скрипят. Группировщик выдыхает шумно, вставая со стула. Слишком резко, слишком недружелюбно. Кого это там вообще принесло?
Если кто-то из пацанов, то он наверняка пошлёт их к чертям собачьим. Додумались... по квартирам шастать. Сейчас на районе вообще неспокойно, продажи пошли на спад, как было понятно из слухов, верхушка прознала про махинации Юсупа, и всё завертелось как снежный ком. И про Кащея подзабыли, увлечённые своими разборками.
— Маргарита?
Девушка услышала удивленный тон, когда ей открыли дверь. Под рёбрами зазвенело напряжение, но она не обратила на него внимания. Наверное, его квартира так влияла на обстановку. На самом деле, Суворовой тут всегда было неуютно, даже когда мельком смотрела в приоткрытую дверь в детстве. Она быстро целует его в щёку, приветствуя.
Волосы собраны в хвост, пальто едва поспевало за шагами хозяйки.
— Я же тебе говорила, что первого приеду. — чуть хмурится, но ступает на порог. — И вечером, между прочим, обратно. Учёба скоро начинается. Надо только билет будет купить. Кстати, я привезла тебе кофе Финский, ещё жевательную резинку нашла. Моряки, кстати, смешные ребята, у них столько всего!
Рита что-то щебечет, парой шагов проходя на кухню, пока Костя подвисает. Пол был грязноватый, видно, ходили в обуви частенько, а мыли не особо.
— Подожди, — хочет её одернуть, вспомнив про то, что творится на квадратном кухонном столе. — Блять, Рита.
А она останавливается прежде, чем его рука падает на плечо. Пакет неспешно опускается на табуретку. Шуршит в повисшей тишине.
И видит девушка всё. Всё, что не должна была уж точно. Не сразу понимает, с чем столкнулась, но когда осознает, тёмные глаза обеспокоенно пробегаются по напряжённому лицу парня. Тот поджимает губы.
— Ты не так всё поняла. — говорит глухо.
Всё ещё раздражён, всё ещё кипит в мареве из несвязных эмоций. Его ли это чувства вообще? Или последствия саднящей в горле ломки?
Пальцы чуть грубее сжимаются на ткани пальто, заставляя Суворову повернуться к нему и перестать пялиться на белую дорожку.
— Да? Разве? Вот только попробуй солгать мне, — она смотрит в его радужку, пока в комнате стоит тишина. Хлопает ресницами. В голосе балансирует твердость с растерянностью. — Это уже слишком, ты понимаешь?
— Я... Я контролирую! Всё не так паршиво, говорю тебе! — Становится донельзя нервным, ведя бровями. — Просто мне нужен был толчок после... После всей... Всего дерьма. Ты уехала хер знает куда, у нас тут повалилось многое. Это чересчур. Ты просто не знаешь!
— Я не знаю? Ты летишь в самый низ и не понимаешь этого. Это страшно. Действительно страшно. — Рита качает головой, не понимая, как реагировать. Всё вроде было хорошо? Да, Костя стал чуть отстранённее, скрытнее, но и она поступлением занята была. Когда разрушилось то, что они строили так долго?
— Тебе что, понять сложно? Ты в тепле сидишь, у тебя всё устроено – батя бабки мутит, в институт свой пошла, а я тут дальше гнию! Думаешь, я так захотел? Да ты хоть раз в моей шкуре была? Чё ты меня осуждаешь?!
Что-то в воздухе ощутимо меняется, когда резкая, быстрая речь рассекает пространство. Суетливо, нервно шмыгая носом, он берет её за плечи, осаживая.
— Слышишь, что говоришь вообще? Не смей. Ты не гниёшь, Костя. Сам себя в это тащишь. — Сморщившись, девушка тычет ему пальцем в грудь. Не понимает, как можно вообще оправдывать такое, как это может делать её Костя.
— Да что ты знаешь? — Он посмотрел ей в глаза со странной горечью. — Думаешь, я хочу? Думаешь, я не пытался остановиться?!
— Пытался? Это вот так ты борешься? — Повышает тон, кивая в сторону стола.
Воздух сбивается, словно густым паром. Да, у них бывали ссоры, но те быстро заканчивались, потому что тогда речь не шла... о жизни. От этой отравы буквально умирают, как собаки. Выкашивает дурь и не жалеет. Она могла бы попробовать его вытянуть, как и всегда, но всё это начинало набирать серьезные обороты. Сейчас уедет в институт, он опять пойдет по наклонной? Тогда до её каникул не доживет.
Сердце разрывалось на куски, заливая вытекшей кровью весь организм. Тот словно погрязает в чем-то тягучем, отзывающимся болезненным эхом в каждой точке.
Любила всей душой, всегда любила. Но сейчас не узнавала. Когда в тёплом свете лампочки подсвечивались почти потухшие карие глаза, когда лучи оттеняли шероховатость кожи и синяки под глазами.
Горько.
— Ты сейчас как твой отец, — вылетело почти случайно, но попало куда нужно.
И попало сродни пулевому ранению. Его если бы тогда из обреза застрелили, было бы не так плохо, как сейчас. Бессмертный замер. Взгляд стал схож со стеклом.
— Что?
— Я помню твои рассказы. О нём, о матери, — она в переменившуюся радужку посмотрела. — Ты знаешь, как на него похож?
Внутри рухнуло всё. Обвалилось, как старое здание, забивая все кости арматурой и бетоном. Он рвано втянул воздух, словно его ударили в солнечное сплетение. В его радужке мелькнули боль, гнев, отчаяние, ужас — всё разом, смешивающимся вихрем.
Что-то нахлынуло. Резко, непонятно, колюче. Горячим раздражением разлилось по жилам, аж пальцы зачесались.
Хлопок, внезапный, неожиданный.
Он прокатился по комнате после твёрдой пощёчины.
Суворова дёрнулась, пряди волос шелохнулись.
Потом — тишина.
Секунда.
Вторая.
Только старый холодильник гудел на краю создания.
Костя замер. Ярость, которая взяла вверх, быстро спала, уступив страху. Посмотрел на свою руку так, словно чужая была. Или голова на плечах чужая появилась.
Маргарита с опаской выпрямилась. Медленно, не подняв на него глаза сразу. Будто не верила. Не понимала. Не осознавала.
Когда всё же посмотрела, что-то определённо сломалось. В нём, в ней, в обстановке старой квартиры. Хрустнуло, поползло трещинами, утягивая в бездну бесхозные чувства.
Её губы дрогнули от подступивших слёз и стремительной заземлённости. Вся правда была перед ней. Кащей всегда такой был. Только не с ней. А теперь...
— Рита... — парень сделал небольшое движение вперёд, но девчушка отскочила, как ошпаренная. Мужской голос сквозил ужасом.
Та только покачала головой. Всё внутри сжималось. Это было воплощением всех кошмаров. Жаль, нельзя проснуться.
— Не так я представляла встречу.
Дрогнув на фразе, она сделала несколько шагов к выходу. Поспешных, быстрых. Не хотела оглядываться, ничего не хотела. Щека пульсировала неприятным жаром, и даже прохладные дорожки, покатившиеся, как только дверь хлопнула, не облегчили боль.
А он остался стоять на месте. Среди ободранных обоев, порошка, тишины. Самое страшное — среди себя самого.
(*Там нет меня — Sevara Nazarkhan)
Маргарита мчалась по знакомой с детства дороге. С рвением, с отчаянием, глотая противные слёзы. Ветер шумел в голове, хлестал по ушам оглушающей какофонией. Из воспоминаний о пути домой остались лишь несвязные обрывки забора, коробки, подъезда, желтой привычной лампочки.
Она не знала, как реагировать на всё произошедшее. Казалось сном, непрошеным наваждением. Как может рухнуть всё вмиг? Так быстро и так болезненно?
Руки с трудом расстегнули замок на ботинках, когда девушка залетела в родную квартиру. С кухни пахло котлетами.
Пройдя по коридору, дошла до собственной комнаты, не распознав мамино удивленное:
— Рита, ты пришла? Почему так рано?
Шкафы казались вычурно коричневыми, зеркало кривым, вид из окна знакомым и пропитанным усталой осенней тоской. Сумки лежали на полу ещё не разобранные. Да она и не хотела что-то вытаскивать. Думала, проведет время с Костей и вечером уедет, подхватив приготовленные вещи.
В горле от этих мыслей снова забился ком. Тошно было от всего окружавшего. Может, она и правда жила слишком хорошо? Нельзя было так, видимо.
Не услышав ответа на фразу женщины, в дверном проёме показался брат. Обеспокоенное мальчишеское лицо, россыпь русых волос, рост уже не такой маленький. Вова, оказывается, вырос.
— Что-то случилось? — спросил осторожно, разглядывая обстановку. Потом шаг ближе сделал.
Суворова попыталась изобразить на лице лёгкую обеспокоенность вместо разворачивающейся бездны в глазах. Получалось из рук вон плохо, да и младший всё равно всегда был слишком внимательным.
— Он что-то сделал?
Девушка не помнила, как опустилась на корточки перед баулами в синюю клетку. Отвернулась от вошедшего, рассматривая переплетения каких-то нитей. Потом только попыталась стереть горькие слёзы с щёк, чтобы присевший рядом брат не заметил.
— Нет, просто... повздорили, — оправдывала она Бессмертного. — Просто ему трудно принять, что я уеду, вот и всё.
Растянула на губах вымученную улыбку, шмыгнув носом. Подхватив сумки, привстала, пока находящийся рядом Вова посмотрел на неё, как на полоумную.
— Куда ты схватила? Давай сюда. — Чуть ли не отобрал их у неё из рук, делая шаг к коридору.
Она тоже развернулась, выходя следом. Топая пятками по полу, подбежал Марат. Брови густые всегда были, а взгляд детских глаз сквозил любопытством исподлобья.
— Уже уезжаешь? Ты же говорила, останешься до вечера, Рита! — Провозмущался мальчик, нахмурившись. — Мне Вова говорил, что слово сдерживать надо.
Дёрнув уголком рта, девушка обняла мальца, встрепенув его короткие, но взбалмошные волосы. Присела, чтобы их лица были на одном уровне.
— Я приеду скоро, зимой точно. — Заверяла, а пальцы дрожали.
— Правда?
— Конечно правда, ну. — В глазах младшего члена семьи читалось неверие. С неохотой она произнесла, стараясь отогнать навязчивые ассоциации. — Слово даю.
И почему у нас всё всегда через это братство, через обещания, через законы двора?
Мелкий просиял, обняв сестру за шею. И плевать юному уму было, что её обещание ничего общего с понятиями, о которых говорил старший, не имело.
На шум вышли и родители с крайне недоумевающими лицами.
— Я хочу сейчас поехать. Может, посчастливится взять билет?
— Но... — Диляра хотела что-то сказать, попросить хоть каких-то объяснений. Зачем срочность? Но, посмотрев на лицо дочери, замолчала, сделав выводы в своей голове. — Ты уверена?
— Да... Я подумала. — Сглотнула, поправляя прилипшую к щеке прядь волос, выскочившую из хвоста.
— Ладно, так уж и быть. — Хлопнул себя по ногам Кирилл, покачав головой. И быстро пошел куртку накидывать.
— Я помогу загрузить вещи. — Вова шагнул к выходу, надевая обувь.
— Я тоже хочу! — Привязался к нему Марат, подбегая.
Через какое-то время все собрались на улице. Мужчина заводил «Волгу», пока остальные прощались. И вроде сказано всё, сделано, но Суворова всё-таки тянет в объятия почти взрослого парнишку. Теперь переживает жутко за него, поэтому только шепчет в ухо:
— Будь осторожнее, прошу тебя. С пацанами своими, правилами.
— Ты знаешь? — Слышится удивленный голос.
— Конечно знаю. — Мать не слышит, о чём они говорят, это, наверное, и к лучшему. — Всегда старайся головой думать, справедливо поступать. Останься человеком, пожалуйста.
Потом несколько фраз, стук мотора в машине, хлопок дверей. И вот они выезжают на улицы Казани, выруливая из дворов. В салоне витает знакомый запах дерматина, смешавшийся со сладкими духами Диляры, которые, кажется, не выветривались.
Внутри словно узел распускается. Скорее не распускается, его нагло разрезают, заставляя всё месиво из переваренных чувств вытечь наружу. Пейзаж за окном чуть размывается, губы девичьи поджимаются, когда та видит несвойственные городу снежинки. Мелкий снег петляет по воздуху, кружась от холодного ветра. Будто на секунду заглянул к ним, чтобы она успела посмотреть на буйство погоды.
— Это всё из-за Кости твоего? — глухо спрашивает Кирилл, не оборачиваясь. Крутит руль. — Он тебя так довёл?
Признавать это не хотелось. Осознавать это не хотелось. Что в один миг разлетелось буквально всё... Всё, что помогало ей полноценно жить. Чувствовать себя защищенной и любимой. Рита едва заметно обняла себя ладонями за плечи, рассматривая коврики с полосками. Как вообще можно представить жизнь без человека, который был рядом столько лет? Перестать ощущать терпкий запах сигарет, которые он постоянно курил, понять, что смешная улыбка больше не появится перед глазами.
Да даже пацанский говор его был родной. Совсем не культурный, как привыкли родители, но живой. Живой и знакомый.
Такой конец у их истории? Самый низкий и отвратительный?
Неосознанно Суворова провела пальцами по щеке. Не выдержав, всё же закрыла лицо руками, уткнув локти в колени.
— Да. — Вырвался сдавленный ответ.
Ехать до вокзала недолго было, минут десять, и они пролетели по щелчку, как и жизнь до этого момента. Знакомство, дружба, как странный мальчуган сбегал от отца, чтобы с ней в темном подъезде посидеть. Смеялся с её рассказов, светя щербинкой меж зубами. Первые бутерброды с колбасой, которые он ел так быстро, что, казалось, боялся, будто у него их отнимут. Он совсем не умел принимать заботу, и пришлось доказывать, что можно. Можно получать любовь, не заслуживая.
Как они танцевали в душном зале ДК, помнила, как он ступал неуклюже, старался, хоть и не знал, как правильно.
Тогда они ещё бежали от странного мужчины, помешавшего их играм на гитаре. Захлёбывались сначала напряжением, а потом смехом. И остановились перед её квартирой, задыхаясь, и он посмотрел на неё так... Так.
А потом — его губы, тёплые, неловкие, но жадные.
И всегда возвращались друг к другу, даже когда Костя отстранялся, даже когда тонул в своей голове и потоке мыслей.
Но сейчас?
Сейчас он тонул не в боли, а в пустоте.
Парень только пару месяцев назад стал меняться: встречались реже, говорил он о себе меньше, обуславливая тем, что ничего не происходит. Но глаза тухли. Сегодня она действительно перестала его узнавать. Теперь не прячется в себе, как обычно делал, теперь прячется от себя. И от неё, и от остальных. Действительно Кащей.
Первая детская любовь теперь трепетала оборванными крыльями, топясь в луже обиды и шока. Всё теперь неважно? Вообще не имеет значения?
— Никогда он мне не нравился, Маргарита. — Паркуется мужчина, неловко чеша лысый затылок. Потом поворачивается, глядя в заплаканные глаза. Сердце кровью обливается. Мнётся сначала, но всё же решает сказать. — Всё ещё случится у тебя, девочка моя, ты же красавица выросла, умница. И муж порядочный будет, и детки, и работа хорошая.
Плечи мелко трясутся, когда Суворова натянуто улыбается. Не наиграно, просто пытается поверить в сказанное. Будет ещё...
Разве надо оно с кем-то другим? Разве возможно? А она думала... Всегда думала, что нужно раз и навсегда полюбить. И жить до самого гроба, находя друг в друге успокоение. Видимо, книжек перечитала дефицитных. Пора возвращаться в реальность.
— Пап... — Она порывается его обнять, утыкаясь куда-то в плечо. Плачет едва слышно, но действительно лелеет надежду. Что когда-нибудь... В покрытом завесой тайны будущем, девушка сможет обрести счастье. Понимание, спокойствие и любовь, как желала мама. Без жизни на пороховой бочке.
Вот только... Действительно ли она сможет это принять?
__________________________________________________________________
Я решила оперативно дописать историю, потому что не люблю незаконченных вещей (Да и не могла не дать концовки этим ребятам). Будет ещё эпилог