26
Я стояла у забора еще несколько минут, пока холод не начал пробираться сквозь тонкую худи. Поцелуй горел на губах обманчивым жаром, но внутри все замерзало. Его уход, мои слова — все это было огромной, глупой ошибкой, но назад пути не было.
Мне стало скучно. Невыносимо, тоскливо скучно. От всего этого: от коробки, от этих людей, от собственных мыслей, которые ходили по кругу. Я развернулась и пошла домой, не попрощавшись ни с кем.
Дорога была темной и пустынной. Я шагала быстро, стараясь заглушить внутренний шум физической усталостью. В кармане зазвонил телефон. Я посмотрела на экран — «Папа». Странно. Он редко звонил так поздно.
Я приняла вызов.
— Алло?
— Алло, это приемное отделение городской больницы №3, — прозвучал чужой, официальный женский голос. — С вами говорит врач. Это дочь Костюхина Николая Валентиновича?
Ледяная игла прошла от макушки до пяток. Горло перехватило.
— Да... я его дочь. Что случилось?
— Ваш отец был доставлен к нам с острым инфарктом миокарда. К сожалению, несмотря на все предпринятые меры, спасти его не удалось. Констатирована биологическая смерть. Приносим наши соболезнования. Вам необходимо...
Голос врача продолжал звучать, но слова перестали иметь смысл. Они были просто набором звуков: «инфаркт», «не удалось», «смерть». Мир вокруг поплыл, закружился. Я остановилась, опершись о холодную стену ближайшего дома, чтобы не упасть.
«...приехать для опознания и оформления документов...»
— Спасибо, — каким-то автоматом выдавила я и нажала на красную кнопку, сбросив вызов.
Телефон выпал у меня из дрожащих рук и со звонким стуком ударился об асфальт. Я не стала его поднимать. Просто стояла, прислонившись лбом к шершавой штукатурке, и пыталась дышать. «Не удалось». «Смерть». Папа. Николай Валентинович. Его не стало.
Телефон, валявшийся на земле, снова залился вибрацией и мертвым, настойчивым звонком. Я посмотрела вниз сквозь пелену слез, которые еще даже не успели выступить. Настя.
Я медленно, будто сквозь густой сироп, наклонилась и подняла аппарат. Палец дрожал, когда я сдвинула ползунок.
Я поднесла телефон к уху. Голос Насти срывался на крик, полный шока и растерянности, в нем слышались рыдания.
— Эля! Ты знаешь?! Тебе звонили?! О боже, как это... что нам делать?!
Я слушала ее вопли, и в голове стояла оглушительная, звенящая тишина. Ее паника казалась чем-то очень далеким, происходящим в другом измерении.
— Знаю, — произнесла я, и мой собственный голос прозвучал плоским, чужим. — Мне только что позвонили.
— Едем в больницу! Сейчас же! Я тебя забираю, где ты?! — в ее голосе слышалась истеричная решимость.
«Ехать в больницу». Видеть его там, на каталке, под простыней? Видеть это лицо, которое еще утром было напряженным и злым из-за меня, теперь неподвижным и восковым? Слушать формальные соболезнования врачей? Нет. Это было выше моих сил. Слишком реально, слишком окончательно.
— Я не поеду, — сказала я четко, перебивая ее поток слов.
На другом конце повисло потрясенное молчание.
— Что?! Эля, ты с ума сошла! Это твой отец! Мы должны...
— Ты поезжай, если хочешь, — перебила я ее снова, и в голосе появилась сталь, чтобы не дать ему дрогнуть. — Оформляй все, что нужно. Я... я не могу.
— Не можешь? Как это не можешь?! — ее голос взвизгнул. — Эмилия, это не игра! Он умер! ТЫ ДОЛЖНА!
Это слово «должна» врезалось в сознание, как нож. Должна. Как будто все последние годы я что-то ему была должна. А он мне — нет. И теперь этот долг будто висел в воздухе, призрачный и невыполнимый.
— Я не поеду, Настя, — повторила я, уже почти шепотом, чувствуя, как слезы наконец подступают к горлу, горячие и беспомощные. — Я не могу его там видеть. Не сейчас. Пожалуйста. Сделай это без меня.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа, и снова выключила телефон. На этот раз наглухо. Мир вокруг был таким же темным и пустынным, но теперь он казался еще более враждебным. Я побрела дальше, уже не разбирая дороги. Слезы текли по лицу сами по себе, без рыданий, тихо и бесконечно. Я не думала об отце. Я думала о том, что его больше нет. И что последними нашими словами были злость и взаимные упреки. И что теперь я никогда не смогу их забрать обратно. И что чувствовала я не горечь утраты, а огромную, всепоглощающую пустоту и жгучую вину за эту самую пустоту.
Дом был не убежищем, а просто следующим пунктом на карте этого кошмара. Я дошла до своего подъезда, поднялась по лестнице, открыла дверь. В квартире было темно и тихо. По-прежнему пахло его утренним кофе. Я прошла мимо, не включая свет, и заперлась в своей комнате. Упала на кровать лицом в подушку и наконец позволила себе задрожать всем телом. Не от горя, а от леденящего ужаса перед этой новой реальностью, в которой больше не было отца. И от стыда за то, что я не могу заставить себя поехать и сделать то, что «должна». Потому что единственное, чего я хотела сейчас, — это чтобы все это оказалось страшным сном. Но холод стены за спиной и соленый вкус слез на губах говорили об обратном. Это была правда. И с ней теперь предстояло жить. В одиночку.
***
Три недели. Три долгие, тягучие недели я просидела в своей комнате, как в капсуле. Похороны прошли без меня — я знала, что не выдержу вида могилы. Настя, моя мачеха, в этот раз не лезла с уговорами, не пыталась вытащить. Она просто молча оставляла тарелки с едой у двери, будто боялась, что одно неловкое слово — и я рассыплюсь в пыль.
А на прошлой неделе ворвалась она. Моя родная мать. Явно выпившая, с претензией: мол, квартира её, а мы тут — никто. Но по завещанию от папы... Всё, что по-настоящему было её здесь — это плед, который бабушка ей когда-то связала. Больше ничего. Настя её выгнала, дело чуть не дошло до драки в подъезде, до криков и разбитого горшка. Абсурд. Смешно, если бы не было так гадко. И жалко. На что она надеялась?
Единственный, кто по-настоящему дотянулся в этой тишине, был Боря. Не знаю, может, его дядя Костя подтолкнул, но он написал на следующий день после той новости. И не пустые «соболезную», а те слова, которые проникали сквозь онемение: «Помню, как он учил нас жарить картошку на костре и всё время подгорало. Сильный был человек. Держись, Эль».
Эти четыре стены меня и душили, и обнимали одновременно. Я боялась выйти даже в коридор — не хотела видеть даже Настю. Хотя она-то ни в чём не виновата. Просто её присутствие, сама нормальность её жизни — были укором моей остановившейся вселенной.
И вот сегодня — очередной день. Я вышла, чтобы дойти до ванной и машинально что-то съесть. За всё время — два раза нормальная еда, остальное — сухие бутерброды, которые жевался как вата. Вернулась, упала на кровать, взяла телефон. Листала ленту, не видя букв.
Вибрирует. Уведомление от Бори.
«Эль, выползай из дома уже, на базу погнали?»
На базу. Господи, мы там не были с шестого класса, наверное.
Пальцы сами выдали: «Хз». Стерла. Зачем этот инфантилизм? Написала вопрос, который вертелся в голове всю неделю:
«А Киса придет?»
«Конечно».
Отправила палец вверх и медленно поднялась. Зачем я это спросила? Не знаю. Но всю последнюю неделю я думала почему-то о нём. Хотела написать, но не могла.
Надела привычную броню: чёрные джинсы, чёрную зип-худи. Выскользнула из квартиры быстро, на цыпочках, чтобы не нарваться на вопросы Насти.
На улице — ослепительно. Тёпло, ярко, нереально. Я шла, не думая ни о чём. Просто двигалась. Достала сигареты, закурила. Дым жёг лёгкие, напоминая, что я ещё жива.
База. Заброшенное здание детства. Облупившаяся краска, разбитые окна. Но внутри — всё то же: потертый диван, груда коробок, старый игровой автомат с потрескавшимся зеркалом. Ничего не изменилось. От этого сжалось что-то в груди — не то чтобы больно, а... знакомо.
— Эля, сколько лет спустя ты снова здесь! — Гена сиял, кивая на коробку с пивом.
— Да, круто, — выдавила я голосом, в котором не было ни капли радости.
— Где ты всё время-то была? — спросил Мел. Он, видимо, единственный, кто не в курсе.
И тут раздался его голос. Кислов. Не глядя на меня, бросил в пространство:
— Новую компанию нашла, шлялась с ними. Что ей ещё делать?
Я медленно перевела на него взгляд. Пустой, ледяной. Он же поднял глаза и уставился на Борю, будто ища поддержки. Боря стоял, сжавшись, — он знал, что сейчас будет.
— То есть, я шлюха? — мой голос прозвучал непривычно тихо и чётко. — Могу тебе детально рассказать, где я «торчала» все эти дни и почему.
— Что тебе рассказывать там? Как какой-то плейбой тебя ебал? — вставил Ваня, тупо ухмыляясь.
Внутри всё оборвалось и застыло в одной точке. Горячей и острой.
— Нормально, — кивнула я, и это кивок был страшнее крика. — Ты если тут один отсталый, то я объясню. Я блять своего отца...
— Эмилия! — резко, почти отчаянно крикнул Боря, перебивая. — Успокойся!
— Да пусть договорит, чего тут такого? — развёл руками Ваня, не понимая нарастающего напряжения, не видя пропасти, на краю которой мы все сейчас оказались.