27
– Долбоебы, блять, – выдохнула я сквозь зубы. Словно этого одного слова было достаточно, чтобы собрать в ком весь гнев, боль и унижение. И, не сказав больше ни слова, развернулась и быстро пошла к выходу. Даже не поздоровалась ни с кем, просто ушла. Ушла из-за него. Из-за Кислова. Зачем он это сделал? Зачем вонзил это грязное лезвие, когда я и так едва держалась? Может, та обида, что копилась с того самого дня – с того поцелуя, который я назвала случайностью, ошибкой, ничем. Я сказала, что это ничего не значило. А для него, выходит, значило. И теперь он мстил. Так по-детски, так по-подленьки.
Ноги сами понесли меня туда, где можно было спрятаться. К ржавому самолету, нашему детскому «кораблю». Он весь был расписан граффити, а на крыле, выцветшая, но всё ещё читаемая, корявая надпись: «Локон+Хенкина=love». Боря написал это в шестом классе, когда был уверен, что чувства – это навсегда. Смешно. Глупо. И почему-то до слёз больно.
Я вскарабкалась на крыло, движениями резкими, почти злыми. Достала из кармана пачку сигарет, не закуривая, а просто стала перебирать её в пальцах, будто чётки. Звуки мира доносились приглушённо, сквозь толстую стеклянную стену шока и обиды. Я подняла голову. Небо было невыносимо ярким, голубым до фальши, а облака – до боли белыми и беззаботными. Идеальная картинка, которая не имела ко мне никакого отношения.
– Эля.
Голос снизу пробил эту тишину. Я опустила взгляд.
На земле, запрокинув голову, стоял он. Кислов. Вся моя ярость клокотала при одном виде. Смешно. Сначала публично назвать шлюхой, а потом побежать за мной с виноватым видом. Типично.
– Отвали, – сказала я холодно, отводя глаза в сторону, к линии горизонта. – Шлюха хочет посидеть одна.
Он замолчал. Я слышала его молчание, напряжённое и неловкое. А потом – скрип металла, шаги. Он поднялся на крыло и уселся рядом, на почтительном расстоянии, но так, будто имел на это право. Будто ничего особенного не произошло.
– Да не шлюха ты, успокойся, – произнёс он наконец. Голос был приглушённым, без прежней язвительности, но и без настоящего раскаяния. Словно он констатировал факт, а не извинялся. – Не подумав сказал.
– «Не подумав», – повторила я его же слова, глядя куда-то вдаль, а не на него. Словно само это оправдание было таким же дешёвым и пустым, как пыль на этом поле. – А ты, я заметила, Ваня, никогда вообще не думаешь. Ни о других, ни о том, что из твоего рта вылетает. Обиделся как маленький? Что тебя второй раз отшили, да? И на этот раз жизнь сама отшила, без всяких моих слов, а тебе даже не хватило ума просто промолчать?
Он резко дернул плечом, будто от физического толчка. Его голос, когда он заговорил, был натянут, как струна, и таким же злым, острым.
– При чём тут это вообще? – бросил он. – Сама чётко сказала: «это ничего не значит». Твои слова, Эля. Я их усвоил. А потом ты пропадаешь на три недели, из мира вон, и что, думаешь, после этого все перед тобой на колени встанут, с поклонами? Извини, не угадал с ритуалом. Не знал, как теперь с тобой обращаться.
В висках застучало. Что-то внутри, холодное и тяжёлое, вдруг рванулось с места.
– Не значит? – переспросила я тихо, с наигранным удивлением, будто и правда забыла свои слова. Потом медленно повернула к нему голову. – Ах да. Говорила. Потому что боялась. Боялась всей этой любви, серьёзности, всего, что могло быть после. А сейчас понимаю, что да, это и правда была ошибка. Глобальная, дурацкая ошибка. Лучше бы на твоём месте тогда оказался кто угодно другой. Любой. Так было бы честнее.
Это была ложь. Грубая и злая. Я не боялась его любви. В тот смятённый момент, месяц назад, его признание, такое неуклюжее и искреннее, отозвалось во мне чем-то тёплым и страшным. А три недели назад, у темного забора, его губы на моих были не ошибкой. Они были побегом. Единственной точкой, где мир не рушился. Но сейчас я выворачивала это наизнанку, лишь бы ранить.
Я посмотрела на него. Он сидел, сгорбившись, уставившись на меня сосредоточенным, жёстким взглядом. В его глазах не было ни капли былой надежды, только та же злость, что звучала в голосе, и какое-то глухое напряжение. Он явно ждал не этого. Ждал, что я сникну, проглочу его убогое «не подумал», и всё вернётся в какое-то удобное для него русло.
– Удобно ты устроилась, – выдавил он наконец, саркастически приподняв брови. – «Кто угодно». Ясно. Я, значит, еблан, который месяц назад душу тебе изливал – «да, нравишься ты мне, Эль» – а потом, после того поцелуя, надеялся как последний романтик-идиот, что... Не важно. Зато теперь всё на своих местах. Красиво. Ты – несчастная жертва обстоятельств, а я – дебил, который осмелился тебя тронуть. Ну извини за беспокойство.
– Не тронуть, Вань, – поправила я, и мой голос прозвучал ледяно и отчётливо. – Воспользоваться моментом. Чувствуешь разницу? И самое смешное. если бы ты просто был рядом после всего этого. Просто был... Но нет. Ты же обиделся. Решил, что тебе это не нужно, что теперь я должна бежать к тебе, извиняться за то, что посмела быть несчастной не так, как ты ожидал.
Больше я не могла здесь сидеть. Воздух вокруг него стал густым и ядовитым. Я резко поднялась, слезла с железного крыла на мягкую землю и пошла. Просто пошла прочь от этого самолёта, от этого парка, от него. Куда-нибудь. Лишь бы не слышать и не видеть.
И почти сразу сзади послышались тяжёлые, быстрые шаги по сухой траве. Он шёл за мной, не отставая.
– Я воспользовался моментом? – его голос настиг меня, перекрывая шум в ушах. – А кто первый ко мне потянулся, а? После той драки у гаража, когда до тебя Никита домогался? Или когда я один у забора стоял, курил, а ты подошла и просто прислонилась, будто искала опору? Кто, Эля? Я тебя силой не держал. Не заставлял. Ты сама...
Он догнал меня, шагнул вперед и преградил путь, заставив резко остановиться. Его лицо было теперь близко, и в глазах, помимо злости, бушевало что-то неконтролируемое, почти отчаянное.
– Ты сама! – выкрикнул он, и голос сорвался на хрип. – Ты сама приходила ко мне, когда тебе было хуже всех. И в тот раз месяц назад, и три недели назад у этого чёртова забора. Я не выдумал эту близость, не притянул её за уши! Ты смотрела на меня тогда так, будто я не «кто угодно». Будто я единственный, кто тебя в этот момент видит. Или это тоже было постановкой? Ты так на всех смотришь, когда тебе хочется внимания?
Я попыталась резко обойти его, но он схватил меня за запястье. Не больно, но так, что не вырваться.
– Пусти, Кис. Всё уже сказано.
– Нет, не всё! – Он не отпускал. – Ты взорвала тут всё к чертям, так давай договорим. Ты говоришь, я использовал момент. А что я, по-твоему, должен был делать? Оттолкнуть тебя? Сказать: «Знаешь, Эля, у тебя траур, давай не будем»? Я был в тебя влюблён, блин, с тех пор, как ты в шестом классе к нам перевелась. Ты думаешь, мне легко было это в себе признать, а потом вывалить всё тебе под ноги? А услышать в ответ, что это «ничего»? Да я не обиделся, как ребёнок! Я взорвался! От бессилия! Потому что опять оказался тем самым Ваней, удобным Ваней, в которого можно поплакаться, а потом отшить. Но когда я узнал про твоего отца... Эля, я не знал, как подступиться! Что сказать? Написать «держимся»? Ты же сама говорила, ненавидишь эту фальшь!
Он отпустил мою руку, отступил на шаг, провёл ладонью по лицу, смахивая не то пот, не то что-то другое.
– И да, я повёл себя как последнее говно сегодня. Специально. Хотел сделать тебе больно. Потому что сам до сих пор не могу справиться с этой еб... с этой своей любовью к тебе. Она не проходит. Слышишь? Не смейся. Не прошла ни после твоего «ничего», ни после этих трёх недель тишины. Она тут, – он с силой ткнул себя пальцем в грудь, – И она меня бесит! Бесит, что я не могу просто выключить это!
Я стояла, слушая. Слёзы, которые я пыталась сдержать, текли по щекам беззвучно, оставляя на губах солёный привкус. Вся моя злость, всё напряжение постепенно утекали, оставляя после себя только чудовищную, всепоглощающую усталость и эту пустоту, которую не могли заполнить ни его слова, ни моя обида.
– Я не смотрела на тебя, как на «кого угодно», – прошептала я, глядя в землю у своих ног. – И тогда, у забора... это не было ложью. Это был единственный способ не сойти с ума. Ты был... точкой, за которую можно было зацепиться, когда всё остальное рушилось. А потом оно всё равно рухнуло. И твоя любовь, и моё горе, и эта наша дурацкая ссора – всё смешалось в один ком, которым я давлюсь. И сегодня... сегодня ты просто добавил последнюю каплю. Потому что это был ты. Не кто-то другой. Ты.
Он замер. Колючая, защитная броня в его позе начала давать трещины, сквозь которые проглядывала та самая уязвимость, которую он так яростно скрывал.
– Я не знаю, что со мной сейчас, – призналась я, и голос дрогнул. – И не знаю, что с этим, – я сделала слабый жест между нами. – Я не могу тебе ничего обещать. Не могу даже думать об этом. Мне просто нужно... чтобы ты перестал меня ранить. Даже если тебе самому невыносимо больно. Потому что если начнёшь ранить и ты... я просто рассыплюсь. Настоящая. Окончательно.
Ваня молча смотрел на меня. Его взгляд, наконец, стал прямым, без привычной насмешки или защиты. В нём читалась та же усталость и какая-то обречённая ясность. Он кратко кивнул.
Мы стояли в тишине, которая была гуще и значимее всех наших криков. Его кивок был не согласием, а скорее признанием — да, он услышал. Да, он понял условия этого хрупкого перемирия.
И тогда во мне что-то сдалось. Окончательно и бесповоротно. Вся броня, все колючки, которые я так тщательно выстраивала три недели, рассыпались в прах. Я снова сделала шаг вперед, на этот раз не с вызовом, а с капитуляцией. Не сжимая его в объятиях, а просто обвила руками его шею и прижалась к нему всем телом, спрятав лицо в изгибе его плеча. Это был не жест любви в привычном смысле. Это была потребность в якоре. В единственном человеке, который, несмотря на всю нашу жестокость, знал всю подноготную этой боли и все равно стоял здесь.
Он снова замер на долю секунды, будто не веря. А потом его руки обхватили мою спину, крепко, почти грубо, прижимая к себе так сильно, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира. Он опустил голову, и его дыхание стало горячим и неровным у моего виска.
– Эль... – простонал он, и в этом одном слоге было столько боли, злости и облегчения, что у меня снова подступили слезы.
Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо. Его ладонь, грубая и теплая, прикоснулась к моей щеке, смахивая влагу большим пальцем. В его глазах уже не было ни злости, ни защиты. Только вопрос. И бесконечная усталость. Он медленно наклонился, и его губы коснулись моих.
Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. В нём не было отчаянной жадности того поцелуя у забора. В нём была горечь признаний, солёный привкус слёз и тихая, отчаянная нежность. Это было «прости», «не уходи» и «я здесь» одновременно. Он целовал меня осторожно, будто боялся, что я разобьюсь, но в самой этой осторожности была такая сосредоточенная сила, что у меня перехватило дыхание.
Когда мы наконец разъединились, он не отпустил меня далеко, оставил свои руки на моих плечах. Его дыхание по-прежнему было сбившимся.
– Эля, – прошептал он, и его голос был хриплым, но твёрдым. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде вспыхнула та самая старая, упрямая надежда, которую, казалось, уже ничего не могло убить. – Ты будешь моей?
Вопрос повис в воздухе. Не «будем ли мы вместе» или «давай попробуем». А именно такой — старомодный, прямолинейный, безо всяких условий. И я, не думая, не взвешивая, не боясь, ответила то, что было единственной правдой в этот момент.
– Да.
Одно короткое слово. Но оно заставило его глаза широко распахнуться, а в груди, кажется, замерло сердце. Он не улыбнулся. Он просто сжал меня в объятиях снова, еще крепче, и спрятал лицо в моих волосах.