25
***
Спустя неделю на дворе уже пахло апрелем - не теплом, а его обещанием. Воздух был еще свежим, но в нем уже не было того леденящего зимнего зуба. Солнце, пусть и слабое, пыталось прогреть ржавый металл коробки.
Выходной проходил в привычном, ленивом ритме. Без Славы все как-то само собой разбилось на мелкие группки, никто не пытался объединять или развлекать всех сразу. Было спокойно. Почти скучно.
Под вечер, когда тени стали длинными, на коробку пришел Ваня. Он появился, как всегда, беззвучно, и занял свое привычное место у дальнего забора, в тени. Натянул капюшон, закурил, уставившись куда-то в пространство перед собой. Одинокий остров в этом море бестолкового веселья.
Я наблюдала за ним с трибун минут десять. Он не двигался, не пытался ни с кем заговорить. Просто стоял. И в этой его отстраненности было что-то такое... притягательное. И одинокое.
Я встала и пошла к нему. Не думая, зачем. Просто чтобы ему не было так скучно. Или чтобы мне не было так скучно. Или и то, и другое.
Подойдя, я прислонилась к забору рядом, но не слишком близко.
- Опять стоишь, как часовой, - сказала я, глядя туда же, куда и он - на пустырь за забором.
Он медленно повернул голову, и из-под капюшона на меня упал его взгляд. Спокойный, без удивления.
- А ты опять следишь, как часовой стоит, - парировал он, но без ехидства.
- Мне нечем заняться, - пожала я плечами. - Все как-то... разобщено теперь. Никто не знает, что делать.
- Свобода, - произнес он, делая затяжку. - Она к этому приводит. К необходимости выбирать. А выбирать - сложно. Проще, когда тебя ведут.
Мы помолчали. Тишина между нами была не неловкой, а какой-то... привычной. Как будто мы уже сто раз так стояли.
- Слушай, а помнишь, ты говорил про тот парк, - начала я, подхватывая первую пришедшую в голову тему. - Тот, заброшенный. Говорил, там «долгая история». О чем она?
Он нахмурился, но не отмахнулся.
- Детские страшилки. Ничего интересного. Там просто... перестали собираться после одного случая. Не нашей компании, постарше ребята. Кто-то сильно пострадал. Место стало считаться небезопасным. Вот и вся история.
Он сказал это так, будто действительно не видел в этом ничего особенного. Но слово «пострадал» повисло в воздухе тяжелым грузом.
- А «Лия»? - не удержалась я, возвращаясь к старой загадке. - Это тоже «ничего интересного»?
Он усмехнулся, коротко и беззвучно.
- Лия - это глупость. Я где-то слышал это имя. Мне показалось, оно тебе подходит. Больше, чем Эля. Это была... попытка дать тебе новое имя. Для новой истории. Не срослось.
Его объяснение было простым и даже немного глупым. И от этого становилось легче.
- Ну, Эля - тоже неплохо, - пробормотала я.
- Согласен, - кивнул он.
Мы снова замолчали. Вечерний ветер шелестел мусором у забора. Где-то за спиной смеялись. А здесь, в нашем углу, была тишина и это странное, комфортное уединение вдвоем.
И тогда, почти не думая, ненароком, будто продолжая бессмысленный разговор, я спросила:
- Я тебе правда нравлюсь?
Вопрос повис в воздухе, резкий и неловкий. Я сама испугалась своей прямоты. Но назад дороги не было.
Он не ответил сразу. Сделал последнюю затяжку, бросил окурок и раздавил его каблуком. Потом медленно повернулся ко мне всем телом, откинув капюшон назад. Его лицо было серьезным.
- Да, - сказал он просто, без колебаний, без уловок. - Правда. Глупо, неудобно и совершенно безнадежно, но да. Нравишься.
Он сказал это так прямо, так обезоруживающе честно, что у меня перехватило дыхание. Не было игр, не было «экспериментов». Была просто констатация факта. Горького, неудобного, но факта.
- Почему безнадежно? - выдохнула я.
Он посмотрел куда-то поверх моего плеча, и в его глазах мелькнула знакомая усталость.
- Потому что я - я. А ты - ты. И между нами - эта, - он махнул рукой, указывая на коробку, на всю нашу жизнь, - вся эта хрень. И мои дурацкие методы. И твое недоверие. И кровь, и синяки, и горькие поцелуи. Это не история для романтики, Хенкина. Это история для выживания. И в таких историях чувствам чаще всего не место. Они только мешают.
- Зачем тогда в чувствах признавался, если знал, что мы разные? - спросила я, и голос мой прозвучал резче, чем я планировала. Внутри что-то закипало - смесь обиды, досады и странной надежды, которую его слова пытались растоптать. - Чтобы еще раз подчеркнуть, как все безнадежно? Чтобы я тоже это осознала и отстала?
Он нахмурился, и в его глазах вспыхнули искры раздражения.
- Я признавался, потому что устал врать. Себе в первую очередь. И потому что ты спрашивала. Ты же хотела правды? Получай. Правда в том, что да, ты мне нравишься. И правда в том, что это ни к чему хорошему не приведет. Потому что я не умею по-другому. Не умею «нормально». А ты... ты заслуживаешь чего-то нормального. Без драк, без подвалов, без необходимости постоянно быть начеку.
- А кто тебя просил решать, что я заслуживаю? - парировала я, делая шаг вперед. Расстояние между нами сократилось до полуметра. - Может, мне надоело это «нормальное»? Может, мне нужно что-то настоящее, пусть даже с синяками и кровью? А не эти розовые сопли, о которых ты, видимо, читал в дурацких книжках!
- Настоящее? - он усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем злости. - Настоящее - это когда тебя в любой момент могут поставить перед выбором: предать или быть преданным. Настоящее - это когда сегодняшний союзник завтра может стать твоей главной проблемой. Тебе такое надо? Ты же чуть не сломалась, когда Слава продал тебя за пачку порошка. А я... я могу стать в десять раз хуже.
- Но ты не стал, - выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. - Когда было нужно, ты вступился. Не ради выгоды. Не по приказу. Просто потому, что так было правильно. Значит, не все в тебе сломалось. Значит, есть что-то, что еще можно... починить.
Он замер, сжав челюсти. Его дыхание участилось. Казалось, он вот-вот взорвется, выкрикнет что-то язвительное и уйдет. Но он не ушел. Он стоял и смотрел на меня, и в его взгляде бушевала внутренняя буря.
- Ты не понимаешь, - прошептал он, и его голос был низким, напряженным. - Ты не понимаешь, как легко это все снова сломать. Одной ошибкой. Одной слабостью.
- А я и не прошу тебя быть идеальным, - сказала я тише. Вся злость куда-то ушла, сменившись усталостью и тем самым странным, щемящим чувством, которое он называл «безнадежным». - Я прошу... просто быть. Без масок. Без этих дурацких экспериментов. Даже если будет больно. Даже если будет страшно. Лучше настоящая боль, чем фальшивое спокойствие.
Он молчал, и я видела, как его руки, сжатые в кулаки, медленно разжимаются. Он проигрывал этот бой, и оба мы это знали.
Тогда я закрыла оставшееся между нами расстояние и обняла его. Нежно, но крепко. Прижалась лбом к его плечу, чувствуя под тонкой тканью куртки напряжение его мышц. Он не ответил сразу, застыв, как изваяние. Потом его руки медленно, будто против их воли, обняли меня в ответ. Сначала неуверенно, потом сильнее. Он опустил голову, и его дыхание снова стало горячим у моего уха.
- Дура, - прошептал он в волосы мне, и в этом слове не было оскорбления, только усталая, беззащитная нежность. - Совершенно безнадежная дура.
- Зато твоя, - так же тихо ответила я, не отпуская его. - Или нет?
Он не ответил. Просто стоял, держа меня, и в этом молчаливом объятии был ответ куда красноречивее любых слов. Мы стояли так, пока апрельский ветер не стал по-настоящему холодным, а шум с коробки не стих совсем. Мы не решили никаких проблем. Не нашли выходов. Но мы, кажется, наконец-то перестали врать. Хотя бы друг другу. И для начала этого, возможно, было достаточно.
Мы стояли, обнявшись, и мир вокруг словно замер. Шум коробки, смех, музыка - все это превратилось в далекий, не имеющий значения фон. Было только тепло его тела, стук его сердца где-то под ребрами и тишина, густая и обволакивающая.
Потом он медленно отстранился, но не отпустил до конца. Его руки все еще лежали у меня на талии. Он посмотрел на меня, и в его темных, обычно таких насмешливых или холодных глазах, было что-то новое - растерянность и вопрос. Я подняла на него взгляд, и расстояние между нашими лицами снова стало невыносимо малым.
На этот раз он не ждал. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Нежно, но уже без той горькой неуверенности, что была в прошлый раз. Было все еще осторожно, будто он боялся сломать что-то хрупкое. Но в этом поцелуе не было прощания. В нем было... продолжение. Обещание чего-то, что еще только предстоит понять.
Он длился дольше, чем прошлый. Мы оба как будто искали в нем ответы на невысказанные вопросы. Потом он оторвался, его дыхание было чуть сбивчивым. Он смотрел на меня, ожидая.
И тут я осознала весь ужас и всю красоту этой ситуации. Мы стояли на краю. Один шаг - и все изменится навсегда. Но я была не готова. Или просто слишком напугана. Его слова о «безнадежности» все еще звенели в ушах.
Я сделала шаг назад, выскользнув из его легких объятий. Голос, когда я заговорила, звучал ровнее, чем я чувствовала.
- Не думай, что это что-то значит, - сказала я, глядя куда-то мимо его плеча. - Я просто спросила о твоих чувствах ко мне. И получила ответ. Вот и все.
Он замер. На его лице промелькнула тень - то ли разочарования, то ли понимания, то ли того и другого сразу. Он медленно кивнул, один раз, коротко. Маска безразличия, которую он так старательно сбрасывал секунду назад, начала наползать обратно.
- Ясно, - произнес он голосом, в котором не было ни капли эмоций. - Как скажешь, Хенкина.
Он развернулся и, засунув руки в карманы, не оглядываясь, направился обратно к костру, к шумной толпе, к нормальности, которой между нами, кажется, никогда не было и не будет. Я осталась стоять у забора, глядя ему вслед.
На губах все еще горело прикосновение его губ. Внутри бушевал хаос - облегчение от того, что я отступила, и острая, режущая боль от этого отступления. Мы снова сыграли в свою игру. Он признался в чувствах. Я спросила о них. Мы поцеловались. А потом я все испортила, отгородившись фразой, которая звучала как отказ. Но отказом ли это было? Или просто попыткой выиграть время в этой странной, изматывающей войне, где мы то враги, то союзники, то нечто большее?
Он ушел к остальным. Я осталась одна в тени. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось все. Потому что теперь мы оба знали правду. И теперь нам предстояло решить, что с этой правдой делать. А пока что ветер становился холоднее, а апрельское обещание тепла казалось таким же далеким и ненадежным, как и мы сами.