23
Время будто замедлилось. Я смотрела, как они катаются по земле, слышала глухие удары кулаков о тело, хриплое дыхание, матерные выкрики Никиты. Кислов дрался молча, сосредоточенно, его лицо было искажено не злобой, а холодной, расчетливой яростью. Он не был уличным бойцом, но в его движениях читалась отчаянная решимость.
Внезапно Слава, наконец, оторвался от своего места у бочки и рявкнул:
- Хватит! Разнять их, блять!
Несколько парней нехотя бросились растаскивать дерущихся. Потребовалось три человека, чтобы оттащить Никиту, который все еще рвался в бой, лицо его было разбито, из носа текла кровь. Кислова оттянули в сторону, он стоял, тяжело дыша, вытирая тыльной стороной ладони разбитую губу. Один глаз уже начинал заплывать.
Никита, отдышавшись, выпрямился и ткнул пальцем в сторону Кислова, а потом в мою.
- Вы оба, ублюдки! Конченые! Ты, - он плюнул кровью в сторону Кислова, - защищаешь эту шлюху, которая тебя же и послала! А ты, - его взгляд, полный ненависти, впился в меня, - считаешь себя такой чистенькой? Мы все здесь одного поля ягоды! И тебе здесь не место!
- Заткнись, Никита, - хрипло произнес Кислов, отстраняя парня, который его держал. - Твое место - в полицейском протоколе за изнасилование. А ее место - где она захочет. И если она захочет здесь быть, то ты будешь держаться от нее на расстоянии вытянутой руки. Или следующая драка закончится для тебя еще хуже.
Его слова, сказанные тихо, но с ледяной уверенностью, повисли в воздухе. Никита, казалось, хотел что-то сказать, но Слава грубо схватил его за плечо.
- Все, разборки закончены. Никита, иди приведи себя в порядок. Киса, ты тоже. И хватит наводить тут свои порядки, - это он сказал уже Кислову, но в его голосе не было прежней уверенности. Драка, реальная драка, а не постановочная, явно выбила его из колеи.
Никита, бросая на нас последние гневные взгляды, позволил увести себя в сторону. Кислов отвернулся и, слегка пошатываясь, направился к тени у дальнего забора. Он не смотрел на меня. Никто не смотрел. Все вокруг медленно расходились, обсуждая произошедшее взволнованными шепотами.
Я стояла на месте, чувствуя, как ноги подкашиваются. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и пустоту. Я подошла к тому месту, где он стоял, у забора. Он стоял, прислонившись головой к холодному бетону, и закуривал с трясущимися руками.
- Зачем? - выдохнула я, останавливаясь перед ним.
Он наконец закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым, не глядя на меня.
- А похуй. Надо было - и сделал. Не усложняй.
Его голос был хриплым, грубым, отстраненным. Он пытался отгородиться, сделать вид, что это ничего не значило. Но эта грубость, эта показная безразличность лишь сильнее ранили. Потому что за ними пряталось что-то настоящее.
Я не думала. Просто сделала шаг вперед и обняла его. Нежно, осторожно, стараясь не задеть ушибов. Я ждала, что он оттолкнет, отпрянет, скажет что-то колкое. Но он замер. Его тело, напряженное как пружина, на секунду обмякло. Потом он опустил голову мне на плечо, и его дыхание, горячее и неровное, коснулось моей шеи.
Он не ответил на объятие, но и не отстранился. Просто стоял, позволив мне держать его, и его собственная рука медленно, почти неуверенно, легла мне на спину, слабо сжав складки моей куртки. Мы стояли так в темноте у забора, пока вокруг окончательно не стихли голоса и не погас огонь в бочке. Он не сказал ни слова. И в этом молчании, в этом редком, хрупком моменте взаимного понимания без всяких «экспериментов» и игр, было больше правды, чем за все предыдущие недели нашего странного, запутанного общения.
Время словно остановилось. Мы стояли в темноте, и единственными звуками были его неровное дыхание у моего уха и отдаленный гул города. Я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань худи, биение его сердца, чуть более частое, чем должно быть. Мое собственное сердце колотилось где-то в горле.
Он не двигался, и я боялась пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий, немой договор о перемирии. Потом он медленно, очень медленно, оторвался от моего плеча. Его лицо было близко, в смутном свете луны я видела ссадину на скуле, опухшую губу. Его глаза, один почти закрытый, другой - темный и нечитаемый, смотрели на меня. В них не было ни насмешки, ни злости, ни даже усталости. Было просто... внимание. Как будто он видел меня впервые.
Его рука, все еще лежавшая у меня на спине, слегка напряглась, притягивая меня чуть ближе. Я не сопротивлялась. Не было страха, только странное, головокружительное ожидание.
Он наклонился. Я закрыла глаза.
Его губы коснулись моих. Сначала осторожно, почти неуверенно, будто пробуя. Они были сухими, потрескавшимися, с привкусом крови и табака. Не было страсти, не было огня. Была лишь тихая, болезненная нежность, смешанная с горечью и солью. Поцелуй извинения и благодарности, вопрос и ответ одновременно.
Он длился всего несколько секунд. Потом он отстранился, все так же молча. Его дыхание снова стало чуть более ровным. Он посмотрел на меня, и в его взгляде что-то промелькнуло - облегчение? Сожаление? - и погасло.
- Иди домой, Хенкина, - прошептал он, и его голос был хриплым, но мягким. - Пока темнота еще друг.
Он выпустил меня из объятий, сделал шаг назад, к тени забора. Я стояла, не в силах вымолвить слово, все еще чувствуя на губах привкус его крови и эту невыносимую, пронзительную нежность.
Он кивнул, один раз, коротко, развернулся и зашагал прочь, растворяясь в ночи, оставляя меня одну посреди опустевшей коробки с новым, еще более сложным вопросом в сердце.
***
---
Следующий день тянулся, как густой, тягучий сироп. Все вокруг было окрашено в серые, размытые тона. В голове, вопреки всем стараниям, навязчиво крутилась одна картинка: темнота, холод бетона за спиной и прикосновение губ, горьких от крови и табака. А вокруг - шепот, перешептывания, обрывки фраз: «драка», «Киса», «Никита», «кровь». Бесило. Бесило это всеобщее внимание к чужой боли, превращенной в сплетню.
Кислов не пришел. Его отсутствие в коридорах было таким же громким, как если бы он стоял и кричал. Никита, напротив, расхаживал по школе с раздутой от важности грудью и синеющим под глазом фингалом. Он собирал вокруг себя зрителей и с пафосом вещал:
- ...да он просто завелся, как цыпленок! Один раз попал, и все, сопляк! Я бы его... - и дальше поток самовосхваления и угроз.
Я проходила мимо, стараясь не слышать. Знала, что возражать бесполезно. В этой игре на публику правда всегда была на стороне того, кто громче кричит. А он кричал очень громко.
После последнего звонка я рванула из школы, желая поскорее оказаться в тишине своей комнаты. Но у выхода меня перехватил Боря. Его лицо было серьезным.
- Пройдемся, - сказал он, и это звучало не как предложение, а как констатация факта. У нас было о чем поговорить.
Мы свернули в сторону от основного потока, побрели по тихим улочкам. Первую минуту шли молча, подгоняемые пронизывающим ветром.
- Когда ты ушла за Кисловым вчера на коробке, там начался протест, - начал Боря без предисловий. - Не сразу, но когда все немного отошли. Те, кто остался - не все, но большинство - начали давить на Славу. Говорили, что затея Никиты с тобой - вообще не по-мужски. Что ему не место в компании.
Я кивнула, уже представляя картину.
- А он что? - спросила я, хотя ответ был очевиден.
- Кричал, что ему еще делать, - усмехнулся Боря беззвучно. - Доказывал, что Никита просто хотел пообщаться с Элей, никаких плохих замыслов. Что это все - женские истерики и провокация.
- Просто пообщаться? - я фыркнула, и в голосе прозвучала горечь. - Смешно! Он же меня буквально лапал начал. И словесно, и физически. Все это видели.
- Видели, - подтвердил Боря. - Поэтому ему и не поверили. Короче, после долгих споров и препирательств, ему поставили ультиматум. Официально. Если Никита не уходит из компании к концу недели - уходят оба. И Никита, и Слава.
Облегчение, теплое и тяжелое одновременно, разлилось по груди. Это было больше, чем я могла надеяться. Это был не просто бунт, а структурное решение. Славу ставили перед выбором: или его авторитет, или его новый «деловой партнер».
- А... а Егор? - вспомнила я вдруг про еще одного ключевого игрока. Того самого, который вчера молча стоял рядом с Никитой и, казалось, поддерживал его возвращение.
Боря покачал головой, и на его лице появилось что-то вроде уважения.
- Вот что интересно. Егор оказался самым ярым противником Никиты после вчерашнего. Он, оказывается, по понятиям живет. Старым, дворовым. А попытки лапать девчонку, да еще так, на глазах у всех - это у него в категории «не по-мужски». Прямо так и сказал: «Я за базар отвечаю. А этот урод базар проебал». Он теперь топит за то, чтобы Никита валил. И если Слава будет упираться, то и Славу он не поддержит.
Это было неожиданным поворотом. Егор, всегда бывший тенью Славы, вдруг оказался хранителем каких-то своих, странных принципов. И эти принципы сейчас работали в нашу пользу.
- Значит, шансы есть, - тихо сказала я.
- Шансы есть, - подтвердил Боря. - Но до конца недели еще далеко. И Никита не из тех, кто сдается просто так. И Слава может что-то придумать. Так что расслабляться рано.
Мы подошли к моему дому. Я остановилась, глядя на темные окна подъезда.
- Спасибо, что рассказал.
- Не за что. Держись, Эль. И... береги себя. Особенно если увидишь Никиту одного.
Он кивнул и пошел прочь. Я стояла на месте, осознавая, что поле битвы только расширилось. Теперь это была не просто моя личная война. Это была борьба за душу того, что когда-то называлось нашей компанией. И исход этой борьбы был еще неизвестен. Но впервые за долгое время у нас, у «несогласных», появился реальный план и, что важнее, - поддержка. Оставалось только ждать и надеяться, что до конца недели не случится чего-то еще более страшного.