9
После трех честно, если не считать постоянного клевания носом, отсиженных уроков, я наконец-то пошла домой, сославшись на «боль в животе». Конечно, ничего у меня не болело, кроме желания провалиться в сон хоть на пару часов. Дорога домой показалась бесконечно долгой и унылой. Телефона под рукой не было, чтобы хоть как-то развлечься, а сигареты... Целая пачка каким-то волшебным образом улетучилась за эти три урока - то ли растеряла, то ли кто-то стащил из кармана куртки в раздевалке. В общем, день не задался с самого утра.
Зайдя в квартиру, я увидела знакомую, благословенную пустоту. И это было даже приятно. Никто не будет с порога набрасываться с вопросами и упреками за очередной школьный провал. Хотя я не сомневалась ни секунды: Наталья Николаевна уже позвонила отцу и вылила на него ушат «правды», щедро приукрашенной тем, что я, якобы, нагрубила ей в ответ. Врать о поведении учеников - ее коронный номер.
Я плюхнулась на кровать в своей комнате, чувствуя, как тяжесть во всем теле мгновенно обрушивается на меня. И тут услышала знакомое, навязчивое вибрацию. Сначала не поверила ушам. Повернув голову, я увидела на тумбочке свой телефон. А рядом с ним - маленький, аккуратно сложенный клочок бумаги. Развернув его, я прочла: «Прости за то, что мы так делаем. По-другому не получается. Настя».
Смешно. Невероятно смешно. Настя, моя мачеха, извиняется? Мир определенно сошел с ума. В этой ситуации, по всем законам жанра, извиняться должна была я - за все свои «подвиги», за прогулы, за двойки, за ночные гулянки. Но не она.
Взяв телефон, я увидела на экране сообщения от Кислова. Это было удивительно. За все годы учебы в одной школе он ни разу не написал мне ни строчки. Но стоило нам начать тусоваться в одной компании, как наш чат перестал пустовать.
«Эля, че там на географии происходит? я просто не знаю, идти мне на нее или нет», - сообщение пришло только что. А ведь сейчас как раз и должен был идти этот урок.
«Не знаю, я дома», - ответила я, чувствуя легкую досаду. - «Не хочется мне как-то на эту географию, усну там еще».
«И у кого спросить можно тогда?» - тут же прилетел ответ.
«Легче просто не идти, Кислов, как ты любишь», - напечатала я с привычной ему издевкой.
«Хенкина, сама не лучше. Напомнить, какую цифру пропусков написали тебе в прошлом году?» - он всегда бил точно в больное. Лучше бы я промолчала.
«Иди подальше, а», - отбрила я, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу.
«Ой-ой, какие злые)» - и после этого сообщения его статус мгновенно сменился на «не в сети».
Я выдохнула, отбросив телефон в сторону. Не буду продолжать эту тупую перепалку. Впереди было несколько часов долгожданного одиночества, и я не собиралась тратить их на выяснение отношений с Кисловым. Пусть мир подождет.
Я откинулась на подушки, закрыв глаза, пытаясь отгородиться от всего: от школьных проблем, от едких комментариев Кислова, от этого странного, вымученного извинения Насти. Но сон не приходил. Мысли возвращались к записке. «По-другому не получается». Что это вообще значило? Что они пытались сделать, кроме как запереть меня в четырех стенах и отобрать все, что хоть как-то скрашивало жизнь?
Внезапно тишину квартиры прорезал звук ключа в замке. Сердце на мгновение замерло. Я прислушалась: тяжелые, уверенные шаги отца. Он был дома раньше обычного. Значит, звонок от Николаевны все же был.
Я замерла, притворившись спящей, хотя прекрасно понимала, что это не спасет. Шаги замерли у моей двери. Последовал тихий стук.
- Эмилия, ты не спишь? - голос отца был непривычно ровным, без привычного металла.
- Нет, - буркнула я в ответ, не открывая глаз.
Дверь скрипнула. Он стоял на пороге, молча рассматривая меня. Я чувствовала его взгляд на себе.
- Настя оставила тебе телефон, - наконец произнес он. - И записку. Ты читала?
- Читала, - коротко ответила я, поворачиваясь к стене. - Очень трогательно.
Воцарилась пауза, такая густая, что ее можно было потрогать.
- Мы не хотим тебя сломать, Эля, - тихо сказал он. - Мы пытаемся тебя... уберечь. Даже если ты этого не понимаешь и не хочешь.
От этих слов в груди что-то екнуло - что-то похожее на боль, но и на злость тоже. Я сжала кулаки под одеялом.
- Уберечь? - я резко перевернулась к нему. - Запереть дома, как в тюрьме? Это ваша идея спасения?
- А твоя идея спасения - это тусовки до пяти утра? Сигареты? - его голос оставался спокойным, но в глазах вспыхнули знакомые искры. - Сегодня звонок из школы. Опять. Когда это закончится, Эмилия?
- Я не знаю! - вырвалось у меня, и голос дрогнул. - Может быть, никогда! Может, я просто такая, и вам придется с этим смириться!
Я снова отвернулась, готовая к взрыву, к крику. Но его ответ застал меня врасплох.
- Хорошо, - он тяжело вздохнул. - Тогда мы будем рядом, даже если ты такая. И будем пытаться. Даже если ты ненавидишь нас за это.
Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась лежать, глядя в потолок, с странной, свинцовой тяжестью внутри. Их «забота» давила сильнее любого гнева. И хуже всего было то, что где-то в глубине души я понимала - они правы. И от этого понимания не было спасения ни на шумной коробке, ни в сигаретном дыму, ни в чем.
Я лежала, уставившись в потолок, еще долго после того, как шаги отца затихли в другой комнате. Его слова - «будем пытаться, даже если ты ненавидишь нас» - висели в воздухе, как неразрешимая загадка. Ненавидеть? Я не ненавидела. Я злилась, отчаянно, бессильно злилась. И, может быть, боялась. Боялась их настойчивой, удушающей заботы, которая казалась мне тюрьмой.
Но в тот же момент эта самая «тюрьма» - тихая, пустая квартира - была единственным местом, куда мне сейчас хотелось вернуться после школы. Противоречие сводило с ума.
Я потянулась к телефону. Экран осветился, показывая время - до вечера еще несколько часов. В списке контактов бессмысленно скользил палец. Позвонить кому? Боре? Он сейчас на уроках, да и что я ему скажу? Пожалуюсь на родителей, которые «пытаются»? Он выслушает, но в его тишине я услышу то же самое молчаливое осуждение, что и у отца.
Я открыла чат с Кисловым. Последнее сообщение так и висело - его ехидный смайл. Написать ему? Чтобы получить очередную порцию яда и насмешек? Сегодня на это не было сил.
Вместо этого я открыла галерею. Листала старые фотографии: летние, с еще не развалившейся семьей, где все улыбались; школьные, с Ритой и Мариной, с дурацкими рожицами; несколько недавних, с коробки - размытые, темные, с красными от вспышки глазами. На одной я увидела себя - я смеялась, запрокинув голову, а на заднем плане был Костя, еще не знакомый с больничной койкой. Смех на том фото казался таким настоящим, таким далеким.
Я выключила телефон и снова уткнулась лицом в подушку. В квартире было тихо. Слишком тихо. Не было ни привычного гула телевизора из гостиной, ни шагов Насти на кухне. Было только моё дыхание и тиканье часов в соседней комнате. И в этой тишине, наконец, пришел сон - тяжелый, без сновидений, как падение в черную яму.
***
Я проснулась от того, что в квартиру вернулись звуки. Гул холодильника, скрип половицы в коридоре, приглушенный голос Насти по телефону. Солнце за окном уже клонилось к закату, отбрасывая в комнату длинные оранжевые полосы. Я пролежала в постели почти весь день.
Не было ни сил, ни желания вставать. Но в горле пересохло, а желудок настойчиво напоминал о себе урчанием. Я с трудом поднялась и, пошатываясь, побрела на кухню.
Настя стояла у плиты, что-то помешивая в кастрюле. Увидев меня, она лишь кивнула, без обычных вопросов или замечаний.
- Суп будет через полчаса, - просто сказала она, вернувшись к своим делам.
Я молча налила себе стакан воды и выпила его залпом, стоя у раковины. Окно выходило во двор, где уже зажигались первые огни. Там, в этом дворе, за гаражами, сейчас, наверное, уже собиралась наша компания. Будет гореть бочка, греметь музыка, слышаться смех. Часть меня рвалась туда - к этому простому, бездумному веселью. Но другая часть, уставшая и разбитая, цеплялась за тишину кухни, за эту вынужденную паузу.
- Спасибо за записку, - вдруг сказала я, не глядя на нее.
Настя на секунду замерла с ложкой в руке, потом кивнула.
- Не за что.
Больше мы не говорили. Я взяла яблоко из вазы и вернулась в свою комнату, оставив ее одну на кухне с ее супом и мыслями, которые я не могла и не хотела читать. Было странное ощущение - будто между нами установилось хрупкое, временное перемирие. Никто не нападал, никто не защищался. Просто существовали в одном пространстве, каждый со своей болью и своим непониманием. И, возможно, это было лучше, чем всё, что было до этого.