10
Я сидела на кровати, надкусывая яблоко, и смотрела в окно на зажигающиеся окна соседних домов. Обычно в это время я бы уже была на улице, но сегодня даже мысль об этом вызывала необъяснимую усталость.
Из гостиной доносились звуки телевизора - отец смотрел новости. Я подумала, не выйти ли к нему, но не нашлось ни слов, ни повода. Вместо этого я открыла телефон и начала листать ленту в соцсетях. Мелькали бесконечные селфи, мемы, репосты песен. Знакомые лица с коробки уже выкладывали сторис: темно, мелькает огонь, чьи-то силуэты. Кислов отметил меня на фото, где я вчера смеялась, подпись: «Наш ангел в ударе». Я пролистала, не ставя лайк.
Потом мои пальцы сами набрали в поиске: «симптомы передозировки». Я быстро закрыла вкладку, почувствовав тошнотворный привкус страха. Костя в больнице. Это уже не было просто абстрактным «что-то случилось». Это была конкретная больничная палата, капельницы, врачи. И виноват в этом не я, но я была там. Я была частью этого.
Легкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.
- Войди, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Вошел отец. Он держал в руках две чашки.
- Чай, - коротко пояснил он, поставив одну на тумбочку рядом со мной. - С лимоном.
Он сел на край кровати, не слишком близко, держа свою чашку в руках. Мы молчали. Он пил чай, я смотрела на пар, поднимающийся над его кружкой.
- С Костей все нормально, - наконец произнес он, не глядя на меня. - Его выпишут завтра.
Я кивнула, не зная, что сказать. «Хорошо» звучало бы фальшиво.
- Эля, - он повернулся ко мне, и в его глазах была не злость, а та же усталая беспомощность, что и у меня. - Я не знаю, как до тебя достучаться. Кричать? Ты оглохнешь. Молчать? Ты утонешь. Запрещать? Ты взбунтуешься. Что мне делать?
Этот вопрос, заданный тихо и искренне, обезоружил меня больше, чем любая ругань. Я сжала чашку в ладонях, чувствуя ее жар.
- Я не знаю, пап, - честно призналась я.
Он тяжело вздохнул, взяв чашку покрепче и встал.
- Ладно. Хотя бы пей чай, пока не остыл.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Я сидела, держа в руках теплую чашку, и смотрела в темнеющее окно, где уже ярко горело одно-единственное окно в доме напротив. Чей-то ужин, чья-то обычная жизнь. А у меня в руках был чай от отца, с которым мы не знали, как говорить друг с другом.
Я допила чай до дна, чувствуя, как тепло медленно разливается по холодному внутри. Звуки из гостиной стали тише - новости сменились на какой-то тихий сериал. Я поставила чашку на тумбочку и снова взяла телефон.
Пролистывая ленту, я наткнулась на новый пост Кости. Размытая селфи из больничной палаты, подтянутый уголок рта и подпись: «Живой, суки. Всех благодарю за поддержку». Под постом уже десятки комментариев: «Красава!», «Выздоравливай!», «Как там?». Кислов написал: «Отдыхай, братан, скоро на тусу». Я пролистала дальше, но палец сам потянулся к кнопке «лайк». Я поставила. Маленький красный сердечко под его фото. Не потому, что радовалась, а потому, что... потому что он живой. И это было главное.
Внезапно в чате с Борей появилось новое сообщение. Не текст, а просто одна ссылка. Я открыла. Это была песня, которую мы часто слушали прошлым летом, когда еще ездили с отцом на дачу. Никакого текста, только ссылка.
---
«И зачем ты мне это скинул?» - написала я, чувствуя, как в памяти всплывают обрывки того прошлого лета. Не цельная картинка, а обрывки: ссоры родителей, сквозь которые мы с Борей и Костей старались прорваться, бесконечные поручения по хозяйству, от которых хотелось сбежать... И лишь редкие, как солнечные зайчики, моменты - когда мы втроем забивались в старую беседку и делились дурацкими мечтами, или ночью смотрели на звезды, слушая ту самую песню. Хорошего было «совсем чуть-чуть», но оно почему-то цеплялось за душу сильнее всего плохого.
«Ну, просто наше и решил скинуть», - пришел ответ, и почти сразу же сообщение с ссылкой исчезло, будто Боря стер улику.
«Понятно», - ответила я. Взгляд сам потянулся к окну. Луна висела в небе тусклым, выцветшим диском, напоминая, что ночь уже глубокая и время для прогулок давно ушло. Да и желания не было. Но из упрямства, из привычки что ли, я спросила: «Че там на коробке?»
«Как обычно», - ответил Боря, и следом пришло короткое, трясущееся видео, снятое с трибун. Все то же самое: кривой «футбол», где больше беготни и толкотни, чем игры; пара парней в углу, изображающих драку больше для смеха; и куча народа, развалясь на холодных бетонных ступеньках. Знакомая до боли картинка.
«Весело вам», - отписала я, и в словах не было ни зависти, ни иронии. Просто констатация.
Ответ пришел почти мгновенно, но фраза заставила меня нахмуриться.
«Приходи давай, че дома тухнуть».
Это было не по-бориному. Он бы так не сказал. Он бы написал что-то вроде: «Скучно тут, иди развеяться», или просто «Приходи». Эти грубоватые «давай» и «тухнуть» были фирменным стилем другого человека.
«Смешно, Кислов», - вывела я, не сомневаясь. - «Настроения нет, так что не сегодня».
Через пару секунд статус «печатает» пропал, и ответа не последовало. Видимо, попался. Я отбросила телефон на одеяло и снова уставилась в потолок. Луна отбрасывала на него бледный квадрат света. Было тихо. Слишком тихо. И в этой тишине отчетливо прозвучало осознание: даже там, на коробке, в самом сердце этого якобы «свободного» мира, все было не своим, подмененным.
Я лежала еще некоторое время, пока квадрат лунного света на потолке не сместился к стене. Тишина в квартире была абсолютной. Отец и Настя, видимо, уже спали.
Я взяла телефон и снова открыла переписку с Борей. Последнее сообщение было все еще моим. Я потянулась было к клавиатуре, чтобы написать что-то еще, но передумала. Вместо этого я открыла его профиль. Аватарка - темный силуэт на фоне заката, никаких личных фото. Скупо, как и он сам.
Потом, почти не думая, я нашла в поиске профиль Кости. Его аватарка все еще была той самой, с коробки. Он улыбался, щурясь от солнца. Я открыла список его друзей. Прокрутила. Знакомые имена, знакомые лица. И много незнакомых. Где-то среди них был и тот, кто подсунул ему дрянь. Может, даже кто-то из этих улыбающихся на аватарках парней.
Меня вдруг бросило в жар. Я резко выключила телефон и засунула его под подушку, как будто он мог меня обжечь. Но образы не уходили: больничная палата, трубки, бледное лицо брата... и эти улыбающиеся авы в его друзьях.
Я встала и подошла к окну, обхватив себя за плечи. Ночь была черной и беззвездной.
Я простояла у окна, пока холод от стекла не начал проникать сквозь рукава. Отойдя, я села на край кровати. В голове, вопреки желанию, продолжали крутиться обрывки фраз, лиц, ситуаций. Неделя, которая еще не закончилась, уже казалась бесконечной.
Взгляд упал на смятую пачку сигарет, валявшуюся на столе рядом с пустой чашкой. Я взяла ее, покрутила в руках. Последняя. Я вытащила ее, но зажигалки не было. Она осталась вчера на коробке или потерялась по дороге.
С иронией я подумала, что это, наверное, знак. Но какого черта - знак чего? Того, что пора бросать? Или того, что пора идти искать новую зажигалку?
Я швырнула пачку обратно на стол. Она шлепнулась рядом с запиской Насти. Два предмета, два послания: одно - о зависимости, другое - о бессильной попытке достучаться. Оба одинаково бесполезные в данный момент.
Я погасила свет и снова легла, укрывшись с головой. В темноте стало немного легче. Не надо было ни на что смотреть, ни о чем думать. Можно было просто слушать свое дыхание и пытаться убедить себя, что завтра будет другим днем. Хотя в глубине души я знала - он будет таким же. Тот же дом, та же школа, те же люди, те же проблемы. Разве что погода может измениться.
И под этот невеселый прогноз я наконец провалилась в сон, тяжелый и беспокойный, где смешались в кучу огонь от бочки, лицо учительницы, больничные стены и чей-то далекий, неразборчивый шепот.