17
Сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Время будто растянулось. Я могла оттолкнуть его. Могла резко вывернуться. Могла закричать. Но я не делала ничего. Просто стояла, застывшая, в этом странном, двусмысленном объятии.
Его дыхание было ровным и горячим на моей коже. Он все еще ждал ответа.
- Нельзя, - наконец прошептала я, но в голосе не было ни силы, ни убежденности. Была лишь растерянность.
Он не отстранился. Наоборот, его руки чуть сильнее сомкнулись на моей талии, почти, но не совсем болезненно.
- Почему? - его шепот стал еще тише, почти ласковым. - Тебе неприятно?
И вот это был самый сложный вопрос. Потому что ответ был... нет. Неприятно не было. Было страшно, неожиданно, непонятно. Но неприятно? Нет. И от этого осознания стало еще страшнее.
- Я не знаю, - честно выдавила я, чувствуя, как дрожит голос. - Отпусти.
На этот раз он послушался. Руки разомкнулись, тепло отступило. Он сделал шаг назад, и я наконец смогла обернуться.
Он стоял, глядя на меня, и выражение его лица было не читаемым. Ни насмешки, ни триумфа, ни даже смущения. Просто... внимание. Как будто он изучал редкий феномен.
- Ладно, - сказал он просто. - Прости. Не хотел пугать.
Но он не выглядел извиняющимся. Он выглядел... удовлетворенным. Как будто получил нужную информацию.
- Что это было, Кислов? - спросила я, скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля.
Он пожал плечами, и в его глазах снова мелькнули знакомые чертики, но на этот раз приглушенные.
- Эксперимент, - сказал он. - Хотел посмотреть, что будешь делать.
- И? - выдохнула я, чувствуя, как гнев начинает пробиваться сквозь оцепенение.
- И ничего, - он отвернулся и пошел обратно к дивану, плюхнулся на свое место и взял чашку с остывшим чаем. - Ты ничего не сделала. Интересно.
Он снова уставился в телевизор, как будто ничего не произошло. А я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя глупо, обмануто и странно опустошено. «Эксперимент». Я была для него подопытным кроликом. И самый ужасный был не в его действиях, а в моей реакции. Вернее, в ее отсутствии. Он был прав. Я ничего не сделала. И теперь, глядя на его спокойный профиль, я задавалась одним вопросом: что это значило? И что он задумал дальше?
Я стояла, все еще ощущая на талии призрачное тепло его рук, будто они оставили отпечаток. Гнев кипел внутри, но был каким-то вялым, разбавленным стыдом и непонятной обидой. «Эксперимент». Я сжала кулаки.
- Идиот, - выдохнула я, но звучало это слабо, как жалоба.
Он даже не обернулся, просто поднял руку в успокаивающем жесте, не отрывая взгляда от экрана.
- Успокойся, Хенкина. Ничего же не случилось. Просто... проверка.
- Проверка чего? - мой голос наконец набрал силу, и я сделала шаг к дивану. - Моей терпимости к твоим дебильным выходкам?
На этот раз он медленно повернул голову. В его глазах не было ни злости, ни раскаяния. Было то же самое изучающее выражение, но теперь в нем читалась доля усталости.
- Нет, - ответил он тихо. - Проверка... реакции. На близость. На нарушение личного пространства. Ты же всегда такая колючая, как ежиха. А тут... ничего. Значит, не со всеми и не всегда.
Его слова застали врасплох. Это было не просто хулиганство. В этом был какой-то извращенный, кривой смысл.
- И к чему ты пришел, гений психологии? - спросила я саркастически, пытаясь скрыть, как его наблюдение резануло по живому.
- Пришел к тому, что ты не такая уж и твердая, как кажешься, - сказал он и, наконец, оторвал взгляд от телевизора, чтобы встретиться с моим. - И границы у тебя... размытые. Со мной, по крайней мере. Это интересно.
- Это не «интересно», - выпалила я, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки. - Это стремно и мерзко. До жути. И больше никогда так не делай.
- Обещаю, - он сказал это легко, но почему-то я ему не поверила. Он снова уставился в экран, сделав глоток чая. - Фильм-то ничего, кстати. Садись, досмотрим.
Его способность переключаться с одного на другое выводила из равновесия. Как будто тот инцидент был для него закрытой главой. А для меня все только начиналось. Я медленно опустилась на противоположный конец дивана, но уже не могла сосредоточиться на происходящем на экране. В голове крутилась одна мысль: он увидел во мне что-то, чего я сама в себе не замечала. И использовал это. И что хуже всего - я позволила. Не физически, но внутренне. Я замерла. И это «ничего» было красноречивее любых слов или действий. Весь остаток дня прошел под тяжестью этого осознания.
Фильм досмотрели в гробовой тишине, если не считать закадровую музыку. Я сидела, уставившись в экран, но не видела и не слышала ничего. Все чувства были сфокусированы на другом конце дивана, на его присутствии, которое теперь ощущалось совсем иначе - не как досадная помеха, а как что-то потенциально опасное и при этом неотрывно притягательное.
Когда титры поползли вверх, Кислов потянулся, зевнул с преувеличенным звуком и встал.
- Ну, я, пожалуй, пойду. Спасибо за гостеприимство, Хенкина.
Он говорил обычные слова, но его взгляд, скользнувший по мне, был все тем же - оценивающим, будто я была сложной головоломкой, которую он почти разгадал.
- Да не за что, - автоматически бросила я, не поднимаясь с места.
Он направился в прихожую, не спеша надел куртку, завязал шнурки. Я последовала за ним, чтобы закрыть дверь.
На пороге он задержался, обернулся.
- Эля.
Он назвал меня правильно. Намеренно.
- Да? - спросила я, неохотно встречая его взгляд.
- Не злись, а? - сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неуверенность, почти просьба. - Правда, не хотел... напугать или что. Просто любопытно было.
Это «просто любопытно» должно было разозлить еще больше. Но почему-то не разозлило. Может, от усталости. А может, потому что за этим скрывалось что-то еще.
- Ладно, - выдохнула я. - Забудем.
Он кивнул, легкая улыбка тронула его губы - не ехидная, а какая-то... облегченная.
- Увидимся.
И он ушел. Я закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. Прохладное дерево немного охладило пылающие щеки. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была другой.
Я вернулась в гостиную. На журнальном столике стояли две пустые чашки и блюдце с недоеденными конфетами. Я собрала все и отнесла на кухню. Убирая, я заметила, что одна из конфет - с вишневой начинкой, моя любимая.
Поставив последнюю чашку в раковину, я поняла, что сегодняшний день, который начался так обыденно, стал поворотным. Не громким, не драматичным. Тихим и тревожным. И я стояла на этом повороте, не зная, какая дорога ждет впереди.
На следующее утро я проснулась с тяжелой головой и странным осадком на душе. Солнечный свет казался слишком ярким, слишком навязчивым. Я пролежала в постели, глядя в потолок, и мысленно прокручивала вчерашний вечер. Кадр за кадром. Его руки на моей талии. Его дыхание у уха. Слово «эксперимент».
Телефон молчал. Ни сообщений от Кислова, ни от Бори, ни от кого бы то ни было. Тишина была оглушительной.
Я встала и пошла на кухню. Родители уже ушли, оставив на столе записку от Насти: «Еда в холодильнике. Будь осторожна». Осторожна. Смешно. Осторожна с чем? С пустой квартирой?
Я заварила кофе и села у окна. На улице был обычный субботний день: кто-то выгуливал собак, дети бегали с мячом. Нормальная жизнь. А у меня в голове - бардак.
После долгих раздумий я взяла телефон и открыла чат с Борей. Пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Привет, брат, вчера Кислов приходил ко мне и трогал меня за талию в рамках эксперимента, и я ничего не сделала, что бы это значило?» Нет, конечно же.
В конце концов, я просто написала: «Че делаешь?»
Ответ пришел не сразу. Минут через десять.
Боря: «Дома. Скучаю. Ты?»
Я: «Тоже дома. Скучно».
Боря: «На коробку сегодня пойдешь?»
Я задумалась. Идти туда, где почти наверняка будет он? Смотреть ему в глаза после вчерашнего? Но с другой стороны - сидеть здесь одной было еще хуже.
Я: «Не знаю еще».
Боря: «Пойдем вместе. В семь?»
Предложение было спасательным кругом. С Борей рядом будет... безопаснее. Или, по крайней мере, не так неловко.
Я: «Давай. В семь у подъезда».
Я выдохнула. Хотя бы какое-то решение принято. Остаток дня я провела в лихорадочном безделье: переставляла вещи в комнате, пересматривала старые сериалы, пыталась читать. Но мысли все возвращались к одному и тому же. К его взгляду. К его словам: «Ты ничего не сделала».
Когда стемнело, я стала собираться. Оделась во все черное, как в доспехи. В семь у подъезда уже ждал Боря. Он молча кивнул, и мы пошли.
- Что-то случилось? - спросил он на полпути, не глядя на меня.
- Почему? - насторожилась я.
- Ты какая-то... напряженная.
Я пожала плечами.
- Просто устала.
Он не стал допытываться. Мы пришли на коробку. Там уже горел огонь в бочке, играла музыка. И он был там. Кислов. Стоял спиной к нам, что-то говорил, размахивая руками. Услышав наш приход, он обернулся. Его взгляд встретился с моим. Никакой усмешки, никакого особого выражения. Просто взгляд. Потом он кивнул, как обычно, и продолжил разговор.
Мы с Борей присели на трибуны. Я старалась не смотреть в сторону Кислова, но периферическим зрением ловила каждое его движение. Он смеялся, спорил о чем-то с Егоркой, пинал мяч - обычный Киса, каким его знали все. Но для меня он теперь был другим. Каждый его жест, каждая ухмылка казались частью какого-то спектакля, режиссером которого был он сам.
Боря что-то говорил мне про новый альбом какой-то группы, но я ловила лишь обрывки фраз. Мое внимание было приковано к тому, как Киса, проходя мимо нас к бочке, на секунду задержал на мне взгляд. Не долгий, не пристальный. Просто контакт. И в этом взгляде не было ничего - ни извинения, ни угрозы, ни даже любопытства. Была пустота. Как будто тот человек, который вчера стоял у меня за спиной, исчез.
- Эль, ты меня слушаешь? - голос Бори прорвался сквозь мои мысли.
- Что? Да, да, слушаю, - поспешно ответила я. - Новый альбом, круто.
Он посмотрел на меня с легким сомнением, но не стал развивать тему. Мы сидели молча, наблюдая за тем, как кто-то пытается сделать сальто на ржавых турниках и чуть не ломает шею.
Позже, когда я пошла за очередной банкой колы к импровизированному «бару» - ящику у забора, - он оказался рядом. Не специально, просто так вышло. Мы стояли рядом, выбирая напитки.
- Лимонад кончился, - констатировал он, заглядывая в ящик. Его голос был ровным, обыденным.
- Ничего страшного, - пробормотала я, хватая первую попавшуюся банку с энергетиком.
- Вредно это, - заметил он, кивая на мой выбор. - Сердце посадишь.
Я удивленно взглянула на него. Забота о здоровье? От Кислова?
- Ты-то мне рассказывай, - парировала я. - Сам куришь как паровоз, плюсом к этому наркота.
Он пожал плечами.
- Я уже пропащий. А ты еще... - он запнулся, словно поймав себя на чем-то. - Ладно, неважно.
Он взял банку воды, кивнул мне и ушел обратно к костру. Я осталась стоять с банкой энергетика в руках, чувствуя себя еще более сбитой с толку. Кто он сейчас? Тот, кто ставит эксперименты? Или тот, кто беспокоится о чьем-то сердце? Или это все - одна большая, сложная манипуляция?
Весь вечер продолжался в этом духе. Мелкие, ничего не значащие взаимодействия. Никаких намеков на вчерашнее. Никаких попыток нарушить границы. Он держался на расстоянии вытянутой руки, но это расстояние теперь казалось самой надежной стеной. И я понимала, что он возвел ее намеренно. Чтобы я почувствовала разницу. Чтобы я задумалась. И, черт возьми, у него получалось.
Перед уходом, когда я уже попрощалась с Борей и направилась к выходу, я услышала за спиной его шаги. Он догнал меня, но не забежал вперед, просто шел рядом несколько метров в тишине.
- Эля, - наконец сказал он, не глядя на меня. - Забудь вчерашнее, ладно? Я погорячился. Бывает.
Я остановилась и посмотрела на него. В свете уличного фонаря его лицо казалось усталым и искренним. Но я уже не верила этой искренности.
- Ладно, - сказала я, потому что больше нечего было сказать.
Он кивнул и свернул в другую сторону, к своему дому. Я же пошла домой, чувствуя, что этот разговор ничего не закрыл, а лишь открыл новую дверь в лабиринт, из которого, кажется, не было выхода. Эксперимент, может, и закончился. Но последствия только начинались.