18
***
Прошла неделя. Семь дней, которые тянулись как семь лет. Школа, дом, редкие вылазки на коробку - все вернулось в привычное, унылое русло. Но под поверхностью этого «нормально» все кипело.
Кислов вел себя безупречно. Слишком безупречно. Он был тем старым Кисой - язвительным, насмешливым, вечно в центре шума. Но со мной - никаких лишних слов, никаких прикосновений, никаких «экспериментов». Только вежливая, почти холодная дистанция. Он отвечал, когда я обращалась, шутил в общий разговор, но его взгляд скользил по мне, как по предмету мебели. Это было хуже, чем его наглость. Это было равнодушие. И оно жгло.
Я ловила себя на том, что ищу его в коридорах, слежу за его реакциями, анализирую каждое сказанное им в общем чате слово. Я превратилась в параноика. Боря несколько раз спрашивал, все ли в порядке, на что я отмахивалась. Как я могла объяснить, что меня доводит до безумия отсутствие внимания от того, чье внимание я якобы ненавидела?
В пятницу, после уроков, я стояла около подоконника, ища в рюкзаке сигареты, медленно начала собирать вещи, найдя их. Потом он проходил мимо с кем-то из своих приятелей. Их разговор донесся до меня обрывком:
- ...ну да, там эта Лишка из параллели совсем отбитая, но видная, - говорил его товарищ.
- А, та рыжая? - равнодушно откликнулся Кислов. - Ну да, ничего так.
Они прошли дальше. Я замерла, сжимая в руке учебник. «Лишка». Не «Лия». Просто созвучное, случайное имя. Но сердце почему-то екнуло. А потом накатила волна раздражения на саму себя. Что со мной происходит? Почему я ищу тайные смыслы в каждом его чихе?
Вечером я сидела дома, тщетно пытаясь сделать уроки. В голове был полный шум. Внезапно телефон завибрировал. Сообщение.
Кислов: «Ты дома?»
Просто. Без приветствия. Я посмотрела на эти два слова, чувствуя, как ладони становятся влажными. За неделю он ни разу не написал первым.
Я: «Да. А что?»
Он: «Можно зайти? На минуту. Дело есть.»
Не «газ погулять», не «хата свободная, тусовка, гони сюда». «Дело есть». Звучало серьезно. И тревожно.
Я колебалось секунд тридцать. Потом ответила:
Я: «Ладно. Только ненадолго.»
Он: «Ок. Через 10.»
Я вскочила и в панике начала прибираться в комнате, хотя она и так была более-менее в порядке. Сердце колотилось. Какое «дело»? О чем он может хотеть поговорить сейчас, после недели молчания?
Ровно через десять минут в дверь позвонили. Я открыла. Он стоял на пороге, один, без коробки конфет, без улыбки. Выглядел сосредоточенным.
- Привет, - сказал он, переступая порог. - Прости, что без предупреждения.
- Ничего, - пробормотала я, пропуская его. - В чем дело?
Он прошел в гостиную, но не сел. Повернулся ко мне.
- Слушай, мне нужно кое-что тебе сказать.
Он стоял посередине комнаты, и его обычная развязность куда-то испарилась. Он выглядел... серьезным. Непривычно серьезным.
- Садись, - сказал он, кивнув на диван.
Я медленно опустилась на край, а он остался стоять, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел куда-то в пол.
- Дело в том, - начал он, не поднимая глаз, - что я... зафрендил тебя.
Я моргнула.
- Что?
- Зафрендил. Подсел. Как на наркоту, только хуже, - он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах читалась не притворная, а настоящая усталость. - Эти все мои выходки, подколы, тот идиотский «эксперимент»... Это все была ерунда. Попытки привлечь внимание. Как у дебила в детском саду, который дергает девочку за косички, потому что нравится.
В комнате стало тихо настолько, что я услышала тиканье настенных часов на кухне. Его слова не укладывались в голове.
- Ты о чем? - выдавила я.
- Я о том, что ты мне нравишься, Лий, - выпалил он, и голос его на секунду сорвался. - Идиотски, по-дурацки. И я не знал, как с этим быть. Как подойти. Ты же всегда такая... недоступная. Колючая. Ко всем. Ко мне особенно. Вот я и придумывал всякую хрень.
Он замолчал, переводя дух. Я сидела, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Кислов. Говорит, что я ему нравлюсь.
- А потом я пришел сюда, с этими дурацкими конфетами, - он горько усмехнулся. - И все испортил. Испугал тебя. Или оттолкнул. Или и то, и другое. И всю эту неделю я пытался... не знаю, отойти. Вернуть все как было. Но не получается. Потому что я теперь знаю, каково это - стоять за твоей спиной и чувствовать, как ты замираешь. И знать, что это из-за меня. Это... ад.
Он вынул руки из карманов и беспомощно развел ими.
- Вот и все «дело». Я не прошу ничего. Просто... не мог больше молчать. И не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то псих, который только и может, что ставить эксперименты. Я просто... дебил, который не умеет говорить нормально.
Он закончил и снова уставился в пол, будто ожидая приговора. А я продолжала сидеть, пытаясь переварить этот монолог. Гнев, растерянность, недоверие - все смешалось в кучу.
Я сидела, и ледяная волна нарастала внутри, смывая сначала шок, потом растерянность. Это было слишком. Слишком не вовремя, слишком неправильно, слишком... от него. После всего, что было. После его игр, после его манипуляций.
Я поднялась с дивана. Голос, когда я заговорила, звучал ровно и холодно, как лезвие.
- Кислов, - сказала я, глядя прямо на него. - Это невзаимно.
Он замер, будто я ударила его физически. Легкая судорога пробежала по его лицу, но он быстро взял себя в руки, натянув обратно маску безразличия. Только глаза выдали его - они потемнели.
- Понятно, - произнес он коротко, отводя взгляд. - Я так и думал.
- Нет, ты не понял, - перебила я, чувствуя, как гнев и жалость борются во мне, но гнев побеждал. - Ты напугал меня. Ты играл со мной, как с игрушкой. А теперь пришел и говоришь о каких-то чувствах? Это не чувства, Киса. Это еще одна игра. И я в нее играть не буду.
Он молчал, сжав челюсти. В комнате стояла гробовая тишина.
- Ладно, - наконец выдохнул он. Голос был пустым. - Прости, что потратил твое время.
Он развернулся и направился к выходу. Не быстро, не медленно. Просто пошел. На пороге он обернулся, но уже не смотрел на меня.
- Увидимся на коробке, наверное, - бросил он в пространство и вышел, тихо закрыв дверь.
Я осталась стоять одна посреди гостиной, слушая, как его шаги затихают на лестничной клетке. На душе было пусто и тяжело. Я отшила его. Сказала правду. Так почему же это не принесло ни капли облегчения, а лишь добавило новый, тягучий осадок стыда и сожаления? Будто я только что наступила на что-то хрупкое и живое, и теперь этот хруст будет отзываться во мне еще очень долго.
***
Следующий день в школе проваливался в какую-то сонную, беззвучную трясину. Все было так же - звонки, учителя, скучные уроки, - но как будто кто-то приглушил звук. Особенно тихо было на нашей стороне класса. Кислов сидел через парту, но мог бы находиться на другой планете. Он не поворачивался, не бросал едких комментариев в мой адрес, не пытался пнуть мой стул ногой. Он просто существовал, отгороженный невидимой, но ощутимой стеной. И эта стена давила сильнее любого его преследования.
На первой перемене я, не в силах выносить эту тишину, рванула в столовую. Может, еда отвлечет. Но выбор был удручающе обычен: засохшие булочки, пакетированные соки, шоколадки, которые я уже сто раз видела. Я, даже не остановившись, развернулась и побрела в женский туалет на первом этаже - наше негласное место для перекура.
Воздух там был густым и сладковато-едким от разнообразных вейпов и сигарет. В толчее девчонок, щебетавших и смеявшихся, я сразу заметила Риту. Она прислонилась к раковине, затягиваясь одноразкой с клубничным паром, и, увидев меня, ее лицо оживилось. Она пробилась ко мне сквозь толпу.
- Хенкина, новость есть, - начала она, придвигаясь ближе, чтобы перекричать гам. - Никита, с 11 «Б», еще на... в доме Кости живет, блондин такой, подходит ко мне вчера и такой: «Номер Эмилии, подруги своей, дай, пожалуйста».
Ледяная волна пробежала по спине. Никита. С ним у меня были... недопонимания, мягко говоря, еще с восьмого класса. После одной особенно мерзкой истории мы не пересекались иначе как взглядами, полными взаимной неприязни.
- Надеюсь, ты отказала ему? - спросила я, и голос прозвучал резче, чем я планировала.
Рита заерзала.
- Ну, я не успела толком... Это прямо перед алгеброй было. Последние две цифры не продиктовала только, сказала, не помню.
- Лучше б вообще не подходила к нему, - сквозь зубы процедила я, наконец доставая из кармана свою пачку. Руки слегка дрожали. Я закурила, сделав первую глубокую затяжку, будто никотин мог сжечь внезапно нахлынувшую тревогу. - Ублюдок еще тот.
- Почему? - искренне удивилась Рита, округлив глаза. - Он вроде... нормальный. С Викой же встречался, и ничего...
Это «и ничего» заставило меня резко выдохнуть дым.
- Это было, во-первых, два года назад, - начала я, глядя куда-то поверх ее головы. - Во-вторых, провстречались они от силы две недели. А в-третьих... - я на секунду замолчала, вспоминая бледное, испуганное лицо Вики тогда, ее тихий, срывающийся голос. - В-третьих, Никита этот изнасиловал Вику. Из-за этого они и расстались. Вернее, она от него сбежала.
Рита замерла с одноразкой на полпути ко рту. Ее лицо побледнело.
- Серьезно? Я не знала.
- Мало кто знал, - сказала я, докуривая сигарету и бросая окурок в переполненную урну. - Вика никому не рассказывала. Боится. И теперь этот урод мой номер выпытывает. Отлично. Просто зашибись.
Тревога внутри превращалась в холодный, цепкий страх. Никита был не из тех, кто отступает. И если он снова вышел на мой след... после всего, что было... Мне резко захотелось быть не здесь, не в этом вонючем туалете, а где-нибудь очень далеко. И в этот момент я с почти физической силой ощутила одиночество. Боря был бы на другом конце школы. А тот, кто раньше всегда, как назло, оказывался рядом, сейчас делал вид, что меня не существует. Ирония ситуации была горькой, как пепел.