12
Мы с Борей шли обратно молча, каждый погруженный в свою трясину мыслей. Картина с матерью и Костей стояла перед глазами, как прокручиваемый на повторе неприятный кадр. Мои язвительные слова теперь отдавались в ушах не справедливым ударом, а чем-то постыдным и ненужным. Я не помогла, не поддержала - я лишь выплеснула свою злобу, сделав и без того неловкую ситуацию еще более уродливой.
- Ладно, - наконец произнес Боря, когда мы подошли к развилке, где наши пути расходились. - Держись там.
Он сказал это без особой интонации, но в его взгляде читалось что-то вроде усталого понимания.
- И ты, - буркнула я в ответ.
Он кивнул и пошел своей дорогой. Я же побрела дальше, не зная, куда идти. Дом? Туда, где ждут вопросы, молчаливые упреки или, что хуже, эта новая, непонятная «забота»? Коробка? Где сейчас, наверное, уже вовсю обсуждают сегодняшнюю сцену? Нет уж.
Я свернула в сторону городского парка. Он был почти пуст - слякоть и промозглый ветер разогнали всех гуляющих. Я нашла скамейку под огромным старым дубом, с которого капала вода, и села, доставая сигарету. Зажигалка сработала с первого раза.
Дым смешивался с холодным паром от дыхания. Я сидела и смотрела, как сумерки медленно поглощают серый день. Внутри была пустота, но уже не та, яростная и бунтующая, а тяжелая, усталая, как после долгой болезни. Я думала о Косте. О его взгляде. Он не злился. Он просто... сдался. И, глядя на него, я впервые с ужасом подумала - а что, если это единственный выход? Сдаться. Перестать бороться со всеми и со всем. Стать таким же пустым и покорным, как он сегодня.
От этой мысли стало по-настоящему страшно. Я резко встала, отряхиваясь от оцепенения. Нет. Что бы ни было, только не это.
Я выбросила окурок в урну и быстрым шагом, почти бегом, направилась домой. Не потому, что хотела туда, а потому, что нужно было куда-то двигаться, что-то делать, лишь бы не застыть на этой скамейке вместе с наступающей тьмой и такими же темными мыслями.
---
Дальше меня потянуло домой. Сама не поняла почему, но внутри возникло резкое, почти физическое желание оказаться именно там, в этих стенах, которые я так ненавидела еще вчера.
Вернувшись, я швырнула рюкзак у двери и, скинув мокрые ботинки, босиком прошла вглубь квартиры. Было пусто и тихо, как в склепе. Даже привычный гул холодильника казался приглушенным.
Я прошлась по коридору, заглянула в гостиную - пусто, телевизор выключен. Зашла на кухню - чисто, на столе ни чашки. Прошла мимо двери в спальню отца и Насти - прикрыта. Словно призрак, я бродила по собственному дому, осматривая его, будто впервые. И снова ощутила эту странную смесь - отчуждение и, в то же время, что-то похожее на смутное успокоение. Здесь, по крайней мере, не было чужих взглядов, оценок, ожиданий. Была только тишина.
И эту тишину внезапно, оглушительно, разорвал звонок телефона. Я вздрогнула всем телом, сердце екнуло и забилось где-то в горле. Достав аппарат, я увидела на экране имя: «Кислов». Я смотрела на эти буквы несколько секунд, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Зачем он? Снова какие-то глупости? Но палец сам потянулся к кнопке принятия вызова.
- Хенкина, второй день дома скучно будет сидеть, - его голос прозвучал в трубке без предисловий, знакомо нагло и уверенно.
- И че ты мне этим сказать хочешь? - спросила я, прекрасно понимая, куда он клонит, но желая услышать все прямо, без его дурацких экивоков.
- На коробку газ, прямо сейчас, - он вздохнул, будто делая мне огромное одолжение. - Это не просьба, так что без «пожалуйста».
- Ебать, наглый ты, - я невольно усмехнулась, несмотря на дурное настроение. Его наглость иногда поражала даже меня. - Че еще?
- Больше ничего, - проговорил он. Потом, резко передумав, выпалил: - А хотя! И чипсы, которые ты до сих пор не донесла.
Вот тут во мне что-то щелкнуло. Все, хватит.
- Иди ты, и сам знаешь куда, - бросила я, уже двигая пальцем к красной кнопке.
- Ладно-ладно, - он снова вздохнул, на этот раз с оттенком театрального поражения. - Тогда только твое присутствие здесь. Без чипсов.
- Я подумаю, - отрезала я и положила трубку, нажав на завершение вызова с таким чувством, будто отрезала лишнюю, назойливую нить.
Телефон затих в руке. Я стояла посреди тихой прихожей, глядя на свое отражение в темном зеркале шкафа-купе. Скучное, уставшее лицо. «Я подумаю» - это была ложь. Думать я не хотела. Хотелось, чтобы кто-то решил за меня. Но Кислов с его приказами был последним, кому я позволила бы это сделать. Проблема была в том, что и самой себе я не слишком-то доверяла.
Я отбросила телефон на тумбу в прихожей, и звук удара о дерево гулко отозвался в тишине. Стояла, прислушиваясь к собственному дыханию. «Я подумаю». Пустые слова. Мыслей не было, была только тяжесть.
Прошла на кухню, налила стакан воды. Пить не хотелось, но нужно было чем-то занять руки. Стоя у окна, я смотрела, как в соседних домах зажигаются окна - желтые, теплые квадраты чужой, нормальной жизни. У них там, наверное, пахнет ужином, кто-то смеется, кто-то ругается из-за уроков. Обыденность. А у меня - эта звенящая пустота и звонок от Кислова, который, как щепка в бурном потоке, указывал хоть какое-то направление, пусть и в сторону болота.
Вернувшись в комнату, я упала на кровать и уставилась в потолок. В голове проносились обрывки: бледное лицо Кости, взгляд матери, полный фальшивой тревоги, усталые глаза отца. И на фоне всего этого - наглая ухмылка Кислова. Он был простым. Прямолинейным. Хочешь - иди, не хочешь - посылай. Никаких подводных течений, скрытых смыслов и разбитых надежд.
Рука сама потянулась к телефону. Я открыла чат с ним. Курсор мигал в строке ввода. Что написать? «Иду»? Это будет капитуляцией. «Не иду»? Значит, останусь здесь, наедине с собой и призраками, которые стали сегодня особенно назойливы.
Я набрала три буквы: «Где?». И отправила. Не «иду», не согласие. Просто вопрос. Шаг в сторону, а не прыжок в омут.
Ответ пришел мгновенно: «Где всегда. Ты чё, забыла уже?»
Я не стала ничего отвечать. Поднялась с кровати, надела куртку. Действовала на автомате, без размышлений. Просто чтобы двигаться. Чтобы вырваться из этой тишины, которая начинала давить на уши. На пороге я замерла, глядя на закрытую дверь в гостиную, за которой, возможно, сидели отец с Настей. Они не вышли, не спросили, куда я. Может, не слышали. А может, махнули рукой. Это «махание рукой» сейчас почему-то жгло сильнее, чем любые запреты.
Я открыла входную дверь и вышла на лестничную клетку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Я сделала первый шаг вниз, потом второй. Решение не было принято. Просто ноги понесли меня туда, где был шум, гам и простота, которая казалась спасением. Или самой удобной ловушкой. Разницы я уже почти не ощущала.
Я вышла на улицу, и холодный ветер сразу продул меня насквозь. Я засунула руки в карманы и быстрым шагом направилась к коробке. Мысли, наконец, отключились, осталось только движение и желание заглушить внутренний шум внешним.
Еще не дойдя до площадки, я услышала музыку и сдержанный гул голосов. Когда показалась знакомая территория, я увидела ту же картину: толпа у трибун, пара человек у бочки, кто-то возился с мячом. Ничего не менялось. И в этой неизменности была своя надежность.
Киса стоял спиной ко мне, что-то оживленно доказывая Славе. Услышав мои шаги, он обернулся, и на его лице расплылась довольная ухмылка.
- Ну вот, а говорила «подумаю», - прокомментировал он. - Думала минуту?
- Заткнись, Кислый, - беззлобно бросила я, подходя к бочке и протягивая к огню закоченевшие руки.
- Как там твой брат-герой? - не унимался он, следуя за мной.
- Жив, - коротко ответила я. - Выписали.
- Ну и славно. А то тут без его персону скучновато стало, - сказал Киса, и в его голосе прозвучала странная, почти незаметная нота чего-то похожего на искренность. Но тут же он ее испортил: - Хотя, один дебил у нас уже есть. Два - перебор.
Он кивнул в сторону Славы, который сейчас пытался закрутить бутылку на пальце и чуть не уронил ее в огонь.
Я не ответила, просто грелась. Жар от огня обжигал кожу, оттаивая холод внутри. Музыка, смех, бессмысленные крики - все это сливалось в один сплошной фон. Я смотрела на языки пламени, и они завораживали, гипнотизировали. Можно было просто стоять и не думать ни о чем. И это было именно то, что мне было нужно. Пусть ненадолго.