2
Голова была тяжелой, словно налитой свинцом. Я лежала на прохладной поверхности парты, щекой прижавшись к шершавому дереву, и мир медленно уплывал куда-то в сторону сна. Последний урок истории превратился в монотонное бормотание, белый шум, под который так легко было отключиться. Но вдруг резкий, пронзительный звонок врезался в эту дремоту, заставив вздрогнуть все существо. Я замычала, протестуя против возвращения в реальность, и нехотя приподнялась, опираясь на локти. Класс был почти пуст - лишь пара одноклассников у доски собирала учебники, не глядя в мою сторону. Сознание затуманено, во рту противно, будто вата.
Механически, почти на автопилоте, я сгребла в рюкзак разбросанные ручки и тетрадь, не утруждаясь порядком, и, накинув его на одно плечо, покинула класс. В раздевалке было шумно и суетно, но я пролетела сквозь эту толпу, как призрак, схватила свою куртку и, не надевая, вышла на улицу.
Воздух был обманчив. Солнце слепило, создавая иллюзию тепла, но стоит ему скрыться за облаком, как холодный, пронизывающий ветер сразу же напоминал - зима еще не сдалась. Никакого намека на весну, хотя на календаре уже середина марта. Она пряталась где-то очень далеко, и от этой мысли становилось тоскливо.
Я остановилась у ворот школы, привычно доставая телефон, и тут взгляд зацепился за знакомый силуэт подъезжающей машины. Сердце на мгновение екнуло. Это была наша. И за рулем - папа. Странно. Обычно после школы меня никто не встречал, я была предоставлена сама себе до вечера.
Машина плавно подкатила и остановилась вплотную, будто стараясь не дать мне шанса сбежать. Стекло со стороны пассажира опустилось, и я встретилась с его взглядом. Не с дяди Костиным устало-озабоченным, а с папиным - тяжелым, каменным, в котором читалась сдержанная, но отчетливая буря.
- Садись. Шустрее, - произнес он спокойно, слишком спокойно, но в этой вынужденной ровности сквозила стальная нить раздражения и злости.
Я молча открыла дверь и плюхнулась на переднее пассажирское сиденье, бросив рюкзак к ногам. Машина рванула с места так резко, что меня прижало к спинке кресла. Он никогда не ездил так агрессивно, обычно его вождение было образцом аккуратности. Молчание в салоне стало густым, давящим, как перед грозой.
- И куда мы так торопимся? - спросила я, глядя в окно на мелькающие здания, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я играла в равнодушие, хотя внутри все сжалось в комок.
Он резко сбавил скорость, будто поймав себя на чем-то, и тяжело, с присвистом выдохнул.
- В магазин, - проговорил он, и это прозвучало как приговор. Потом пауза, и следующий вопрос, от которого кровь застыла в жилах: - Ну, как дела в школе?
Он смотрел на дорогу, но я видела его лицо в профиль - сжатые челюсти, напряженные мышцы шеи. Он знал. Он знал все. И про алгебру, и про сигареты, и, возможно, уже долетело что-то еще. Фраза «как обычно» застряла у меня в горле. Я просто промолчала, уставившись в свои колени, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Машина повернула не в сторону дома, а на улицу, где находился тот самый винный магазин, куда батя закупался оптом.
- Знаешь, - папа наконец нарушил молчание, его голос был тихим и оттого еще более опасным. - Мне сегодня позвонила Наталья Николаевна. Обеспокоенная. Говорит, ты на ее уроке отсутствовала. А потом, уже ближе к часу дня, я встретил Ольгу Васильевну. Она поинтересовалась, почему от тебя постоянно пахнет... - он на мгновение замолчал, подбирая слова, - ...сильно пахнет вишней и табаком. Тем самым «Стритом», который ты когда то обещала мне бросить.
Он резко свернул на парковку перед магазином и заглушил двигатель. В наступившей тишине его поворот ко мне был оглушительным.
- Так что давай начистоту. Пока мы здесь стоим. Что еще за фразы «кристаллически все равно»? И кому ты собиралась давать наши запасы алкоголя дома?
- Начистоту... - произнесла я под нос и горько усмехнулась. Что такое «начистоту» в мире, где все врут? - Кристаллически все равно мне было на эти бессмысленные крики Натальи Николаевны, алкоголь мне нужно было дать Славе за пачку сигарет. Сигареты не бросила, потому что нет желания переставать заниматься курением, - выпалила я без единой запинки, уставившись на свои потрепанные кеды. Говорила ровно, почти бросая слова в пол, как брошенные на асфальт окурки. Внутри все замерло, ожидая взрыва.
Но взрыва не последовало. Только тяжелое, многословное молчание.
- Что ж, я тебя понял, - произнес папа практически сразу в ответ. Его голос был странно плоским, обезличенным, будто он констатировал погоду. И тогда он просто вышел. Резко открыл дверь и громко, с таким треском, что машина качнулась на рессорах, захлопнул ее за собой. Этот звук заставил меня вздрогнуть всем телом, как от удара током.
Я посмотрела ему вслед. Он ровным, решительным шагом направился в тот самый магазин с яркой вывеской, перед которым мы остановились. Не домой. Не к дяде Косте. В магазин. Это было... пугающе нелогично.
Инстинкт самосохранения заставил меня дернуть ручку двери, с диким желанием выскользнуть и сбежать, пока не поздно. Но в ответ прозвучал лишь глухой щелчок блокировки. Он заблокировал машину. «Сука», - сжав руку в кулак так, что ногти впились в ладонь, прошипела я про себя, чувствуя, как прилив бессильной ярости и страха окрашивает щеки в багровый цвет.
Чтобы отвлечься, я лихорадочно достала телефон из кармана. Экран осветился, показывая два новых сообщения.
«К 5 вечера выходи гулять, и водяру не забудь» - это был Слава. Деловито и без лишних слов.
«С нами сегодня Хенк с Кисой ну и остальные с компании, если что» - следовало сразу же за первым.
Эта новость вызвала странную смесь чувств. С одной стороны, Боря... его присутствие всегда было одновременно успокаивающим и напрягающим. Он видел меня насквозь. А Киса... после утреннего стрита с сигаретами было особенно неприятно. Я машинально отреагировала на оба сообщения смайликом с большим пальцем вверх. Мол, «окей, я в курсе». Никаких эмоций. Так проще.
Положив телефон обратно в карман, я уставилась в лобовое стекло. Мозг, как заведенный, начал лихорадочно перебирать все возможные варианты развития событий, каждый страшнее предыдущего.
Вариант первый, садистский: он купит пачку самых дешевых, вонючих сигарет, загонит меня в гараж и заставит выкурить все до одной, пока меня не начнет рвать. Чтобы «пресытилась».
Вариант второй, технологичный: он молча заберет телефон, отрежет меня от мира, от друзей, от того единственного пространства, где я была хоть немного свободной.
Вариант третий, моральный: он повезет меня к дяде Косте. И они устроят душеспасительную беседу в два голоса, с примерами из практики, статистикой и разбором моих «плохих» друзей.
Вариант четвертый, домашний: он сам, без свидетелей, выложит все свои претензии. Будет кричать. Или, что хуже, не будет. Будет смотреть на меня с тем разочарованием, от которого сгораешь заживо.
Дверь со стороны водителя резко открылась, прервав мой бег по кругу. Папа сел на свое место, и в салон ворвался запах морозного воздуха. В его руках не было пакета с продуктами. Вместо этого он держал одну-единственную прозрачную бутылку, без этикетки, наполненную мутной жидкостью неизвестного цвета.
Он поставил ее с глухим стуком на площадку между сиденьями.
- Вот, - он завел машину, его голос был ледяным. - Твоя водка для Славы. Самогон. Двойной перегонки. Сказал, что за сигареты? Пусть берет.
Я лишь кивнула, сжавшись в комок в своем кресле, не в силах вымолвить ни слова. Любая попытка что-то сказать могла обернуться либо истерикой, либо новым витком скандала. Возможно, я просто боялась. Боялась этого нового, холодного и расчетливого папу, который подменил собой того, кто обычно кричал и хлопал дверьми.
- Самостоятельная ты стала, - его голос, ровный и безразличный, снова нарушил гнетущую тишину в салоне. Машина уже ехала в сторону дома, но ощущения возвращения не было, будто мы двигались в никуда. - Сама решаешь, что курить тебе, сама решаешь, кому что обещать и кому что давать взамен на сигареты. - Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, как приговор. - Раз уж ты уже взрослая, то сама и будешь расхлебывать, если он попросит больше. Или если с ним от этой дряни станет плохо.
Остальное время мы ехали молча. Я уставилась в окно, но не видела ни знакомых дворов, ни прохожих. Внутри была лишь пустота, залитая ледяным адреналином от случившегося. Что ему можно сказать? «Прости»? Он не хотел извинений. «Я больше не буду»? Он бы не поверил. Любые слова казались фальшивыми и ненужными.
Машина наконец остановилась у нашего подъезда. Я резко дернула дверь, даже не дожидаясь, пока он заглушит двигатель, и выскочила наружу, хватая с сиденья ту самую бутылку. Стекло было холодным и скользким в моей потной ладони.
Захлопнув дверь, я сделала несколько шагов, остановившись в тени между двумя гаражами. Сердце колотилось где-то в горле. Мне нужно было убедиться. Быстро, почти истерично, я с силой провернула тугую крышку. Она поддалась с характерным хрустом.
Я поднесла горлышко к носу и резко вдохнула. Едкий, сладковато-сивуший запах ударил в ноздри, заставив сморщиться. Да, самогон. Неочищенный, пахучий, тот, от которого наутро раскалывается голова и воротит желудок.
Но тут же в голове промелькнула спасительная мысль, слабая попытка самоуспокоения: «Слава не сильно силен в различении алкоголя. Он пьет все подряд, главное - эффект. Он пьет мало, но часто, глотая, чтобы быстрее «прибить». Так что он даже не поймет, что я ему отдаю. Схватит, отопрет, и все».
Эта мысль была тонкой соломинкой, за которую я цеплялась, пытаясь заглушить голос совести и нарастающий страх. Я с силой закрутила крышку обратно, как будто могла запереть внутри и этот запах, и свою тревогу. Бутылка в руке казалась уже не просто долгом, а разрывной гранатой, которую мне предстояло кому-то вручить.
***