Часть 43
Его шаги были лёгкими, он прятался за колоннами, скользил в тень, стараясь не выдать себя. Он думал: «Я не буду мешать. Я просто хочу увидеть. Я хочу быть рядом, если ему нужна помощь». И этим шагом он пересёк ту черту, когда любопытство стало действием — и теперь дорога назад, казалось, внезапно сузилась.
Снаружи ночной воздух казался холодным, но у Тэхена в груди горело что-то жаркое и отчаянное. Он следовал вперёд, тихо, но решительно, не догадываясь, что именно сейчас начинается то, что изменит их обоих ещё глубже.
Секунда — и всё рухнуло.
Один из людей Чонгука наткнулся на Тэхена и шёпотом донёс в наушник:
— Сэр, здесь посторонний, какой-то мальчишка.
В наушнике пробежал короткий отклик, холодный и точный:
— Чёрт... выведите его, срочно. Ни в коем случае не применять силу.
— Слушаюсь, — ответил спецназовец и, не отрывая взгляда от Тэхена, направился прямо к нему.
Сердце у парня сжалось до маленького изюминки. Он повернулся на бег, ступни ударились о железный пол, воздух словно вырвался из лёгких. И вдруг — огромный зал, свет фонарей, резкие тени. В центре, на грязном стуле, сидел тот, ради кого всё и началось: Чимин — связанный, побитый, бессильно опустивший голову. Его руки болтались в путовых верёвках, шея была синя от удара, лицо покрыто кровоподтёками и сухой грязью. Вся его усталость и боль были написаны в линии плеч и в пустых, полузакрытых глазах.
Рядом с ним — он. Мужчина из бара, которого Чонгук преследовал; лицо злое, вонючее самой бездны, взгляд алчный, фигура выжато-напряженная. Он стоял практически над Чимином, как трофей.
А ближе к краю круга стоял Чонгук: в руках — пистолет, направленный прямо в голову этого человека. Его пальцы держали ствол так, как держат нож — с костяной белизной силы. По его лицу текла холодная радость; глаза сверкали страшно и сосредоточенно. Он сразу же повернулся на шум и застыл, увидев непрошеного свидетеля.
— Я же тебе сказал: сидеть в машине и не рыпаться! — голос Чонгука прорезал зал, тёмен и режущ. Это были не просто слова — это приговор, сжатый кулак, приказанный молнией.
Тэхен застыл, слова отобрало. В груди забилось что-то такое, что объявило слёзы: глаза наполнились, и слёзы покатились по щекам, горячие и бессильные. Он видел Чимина — и не мог больше держаться.
— Чиминши... — выдохнул он, и уже шагнул вперёд, словно что-то внутри велело подойти ближе. Но Чонгук одним взглядом остановил его: тот рыкнул так громко, что парень дернулся от страха.
Старик из бара усмехнулся, губы блёкло растянулись в презрительной улыбке, и в его голосе слышалась смазанная злоба:
— Забавно, мальчик мой... — начал он, и каждое слово тянулось, как отрыжка прошлого. — Такой мужественный... стал на отца похож. Наглый, невоспитанный, манерный.
Чонгук оторвал взгляд от старика и смотрел на него, как на тварь, которой давно уготована расплата. Он шагнул ближе, пальцы сжались вокруг рукояти пистолета, и холод в его голосе стал острее:
— Закрой свой вонючий рот.
Он щёлкнул затвором — звук эхом открылся в пустом пространстве. В этот щелчок был вложен весь страх и обещание расплаты.
Старик хмыкнул и продолжил, как будто оттаивая от собственного пафоса:
— Знаешь, что самое интересное, малыш? — он ткнул пальцем в Чонгука. — Я дал тебе то, чего ты боялся признать. С самого детства я тебе показывал, что тебя достоин только мужчина.
Слова — мерзость из прошлого — всплыли изо рта, как будто старик наслаждался тем, как они режут. Чонгук вспыхнул; в нём всё дернулось. Голос рвался, как разорванная струна:
— Домогательства? — выплюнул он, губы побелели. — Я был ребёнком, чертов ублюдок!
Старик перевёл взгляд холодно и, указывая на Тэхена, произнёс с мерзкой усмешкой:
— И смотри, кого ты выбрал. Этого сопляка.
Слова ударили по Тэхену, как плеть. Его колени подкосились; он чувствовал, что всё вокруг плывёт от ярости и ужаса. Он не понимал — зачем этот человек появился снова, зачем он так говорит, указывая на друга, как будто бы объявляя приговор.
Чонгук сжался, глаза стали стальными. Голос его — тихий, но катящийся как раскат грома:
— Зачем тебе он, если ты хотел прикончить меня? — сказал он, и в этой фразе слышалась вся накопленная ненависть.
Старик улыбнулся кривой, самодовольной улыбкой и, почти шёпотом, ответил:
— Иначе до тебя было не добраться, Чонгук-ши.
Это прозвище — это слово, бившее по ещё не зажившей ране — пронзило Чонгука как нож. Оно вспыхнуло в нём, змея ожила в груди. Его плечи дёрнулись; глаза вспыхнули неистовой болью и жаждой справедливости. По коже Чонгука пробежал холодно-горячий жар — та самая память о детстве, о тех самых руках, которые не дали ему покоя.
— Я хотел взять своё тело, — медленно сказал старик, как будто повторял древний план, — то, которое ты трахаешь. Но до него тоже было невозможно добраться — он всегда был под наблюдением. Твоим наблюдением.
Эти слова повисли в воздухе как яд. Тэхен стоял, дрожал, слёзы лились беспрерывно. Он смотрел на Чонгука и видел — там не просто ярость. Там была вся его история, вся сжатая в кулак ненависть, и чувство, что сейчас всё решится.
В тот момент зал наполнился тишиной — такой тяжелой, что казалось, она сама давит на грудь. Все смотрели, кто-то замер в ожидании отдачи приказа, кто-то пытался скрыть на губах страх, а старик, похоже, понял: игра перестала быть односторонней.
От стены до потолка тишина дрожала, будто мир сам задержал дыхание. Только капля крови с тихим звуком упала на бетонный пол.
— Освободить Чимина и в больницу, сейчас! — голос Чонгука треснул, как удар кнута.
Дверь распахнулась, и в помещение ворвались люди. Они молча, быстро и слаженно сняли верёвки с Чимина. Его тело, обмякшее, безвольное, повисло на руках у бойцов.
Голова безжизненно качнулась, губы синели.
Тэхен стоял и смотрел — его глаза плескались слезами. Мир вокруг будто обледенел: он боялся вдохнуть громко, боялся даже пошевелиться. Всё внутри сковал животный страх.
Чонгук шагнул к старику, сжимая пистолет так, что пальцы побелели. Его голос дрожал от ненависти и боли:
— Я ненавидел тебя! Сука, я мечтал о твоей смерти после первого твоего прикосновения ко мне... Блять, как же я был рад, когда отец подставил твою гнилую сраку и ты засел в тюрьме!
Он вплотную прижал пистолет к лбу старика.
— Если ты и сдохнешь, то только от моих рук.
Старик усмехнулся, грязная улыбка исказила его лицо:
— Мне нравилось твоё милое детское личико... такой щупленький, не мог дать отпора... Это меня заводило.
— Ты больной! — сорвался Чонгук, его голос дрогнул на крике. — Ты псих! Больное уёбище! Ты домогался ребёнка! РЕБЁНКА, мать твою!
Его глаза наполнились слезами, они блестели в свете фонарей.
— Ты, сука, уничтожил во мне ребёнка... — слова вырывались рывками, будто ножом по сердцу. — Ты наполнил моё детство страхом и отвращением. Вместо игр, вместо смеха — только твой вечный стояк на меня!
Слёзы уже текли ручьями. Его руки дрожали, но ствол всё ещё упирался в голову врага.
— Я хочу, чтобы ты сдох. Прямо у меня на глазах.
Выстрел.