Часть 32
— Слушай меня. — голос у него был ровный, как сталь, без лишних предисловий. — Меня предупредили заранее, что он зайдёт. Я сразу же вызвал своих людей. Это слишком подозрительно, Намджун.
На том конце линии послышались спешные оправдания, но Чонгук не дал вставить ни слова и продолжил, с каждым предложением делая паузу, чтобы его слова доходили чётко:
— Если бы они хотели убить меня, то не предупреждали бы, правильно? И вообще как вы могли его упустить?! Тогда когда я сказал вам задержать его, пока я не приеду — где дисциплина?! Почему я должен узнавать в последний момент, что он сбежал?! А сейчас он выстрелил в моём баре!
Он сделал паузу, чтобы дать собеседнику осознать серьёзность обвинений, и вдруг льнул ещё жёстче:
— Его кто-то нанял, Намджун, понимаешь? Я на мушке.
В голосе Чонгука звучала уже не только злость, но и ледяная тревога. Он глядел на дверь в спальню, где тихо дышал Тэхен, и слова стали ещё острее:
— В баре был человек, который для меня важен. Он мог бы пострадать, потому что у того, мать вашу, была пушка! Её не должно было быть, Намджун!
Тон стал предельно холодным, с явной угрозой:
— Если с ним что-то случится, клянусь, я вас всех лично перестреляю.
Он не давал собеседнику прийти в себя, давил дальше, требуя конкретики и скорости действий:
— Через полчаса что бы узнали, где этот ублюдок. У вас есть пистолет с его отпечатками. Он был в баре, значит его записывал администратор по номеру. Если не будет сделано — я выезжаю и ломаю вас всех. Скажи мне чётко, что ты меня услышал.
На том конце послышалось заискивающее «да, сэр», перебивчивые отчёты, обещания проверить камеры, списки входов и выйти на контакт-журнал. Чонгук слушал, не смягчая голоса, пока ему докладывали первые сведения; каждая неясность — каждая пауза — подливала масла в его ярость.
Когда он наконец положил трубку, его рука ещё несколько секунд сжимала телефон, пальцы белели от напряжения. Он сделал глубокий вдох, прислонил лоб к холодной двери спальни и, шёпотом, больше самому себе, чем кому-то ещё, повторил:
— Нельзя было предупреждать. Это не просто приход. Значит, кто-то хотел, чтобы я знал.
Он ещё раз прислушался — ровное, спокойное дыхание из комнаты подтверждало, что Тэхен спит. Чонгук выключил свет, проверил замки, и, не делая лишнего шума, ушёл в коридор — начинать разбираться, вытягивать правду из людей и давить на тех, кто допустил этот странный и опасный «сигнал».
Ровно через тридцать минут в тишине особняка раздался едва слышный пинг — уведомление на компьютере в рабочем кабинете. Чонгук, ещё сжимавший в руке телефон, посмотрел в сторону и подошёл к столу, не торопясь, как будто каждое его движение было выверено заранее. На экране — письмо с вложением: целая папка с биографией того самого мужчины.
Он щёлкнул и открыл файл.
Имя, возраст, адреса — несколько мест проживания за последние годы, телефоны, рабочие места, связи, финансовые операции, записи разговоров, фотографии из разного времени, заметки о старых связях в городе.
Карточка за карточкой — вся жизнь этого человека раскрывалась перед глазами. Было видно, где он жил, когда и кем работал, кто оставлял ему сообщения, какие у него были контакты в охране в тот вечер. Всё аккуратно, дотошно, как у следователя.
Чонгук читал медленно. Сначала — факты: 54 года, рос в соседнем районе, работал некогда с отцом Чонгука, имел небольшие успехи в бизнесе, потом проблемы с законом.
Затем — записи старых дел: одна прокурорская справка, устаревшие судебные материалы, пометки о конфликте с семьёй Чонгуков. И в конце — короткая заметка, которую он читал уже вслух, отдавая себе отчёт в каждой произнесённой фразе:
«Этот человек — давно забытый старый друг вашего отца. Есть сведения о домогательствах в прошлом. После конфликта он был подставлен и отправлен в тюрьму.
Сведения подтверждены — архивные материалы, показания. Возвращение сейчас выглядит как попытка мести».
Внезапно всё встало на свои места, как кусочки пазла, которые резким движением сложились в картину. Пульс в висках застучал громче, и сердце, которое ещё недавно билось ровно от гнева, теперь откликнулось чем-то иным — холодной, колкой болью, которая не давала дышать.
Воспоминания нахлынули резко, без предупреждения: он был маленьким мальчиком, и взгляд этого человека — тогда он не мог осознать словом, что это было — тот самый взгляд, который не имеет места взрослому к ребёнку. Чонгук вспомнил, как тот подходил, как его жесты оставляли на коже странный дискомфорт, как в груди росло недоумение и стыд, который не находил имени. Он увидел в памяти кадры: свою маленькую руку, попытки убежать, безмолвные крики, и потом — изменчивое лицо отца, шёпоты, сделки, бумажные подписи.
Потом — обвинение, суд, тюрьма. Он вспомнил, как отец, рядом с которым он рос и которому доверял, повернулся к нему не защитником, а человеком, который решил проблему иначе: подставить того, кто причинял боль.
Отец сделал так, как считал тогда нужным: защитил семью ценой чужой жизни свободы. Чонгук не думал о слове "правильно" — думал о холоде, который поселился в нём навсегда, о том, как тогда в нём родилось правило держать всех под собой, чтобы никто не смог снова так приблизиться.
И вот теперь, годы спустя, тот мужчина вернулся — не случайно, и не просто как клиент. Сигнал, предупреждение, входная дверь, пистолет в руке — всё это складывалось в единую мысль: месть. Месть за старое, отомщение отцу Чонгука через его сына. Схема была простой и ужасающей: вызвать, дать шанс, чтобы тот был замечен в удобном месте, поставить знак.
Патетерны совпадали, и в голове Чонгука всё стало кристально ясно.
Его пальцы сжали край стола. Не было ни сожалений, ни слёз — была льдистая решимость. Внутри что-то щёлкнуло, как замок, что-то, что он держал под слоем цинизма и жесткости. Теперь та жесткость обретала цель.
Он взглянул на экран ещё раз, перечитал записи: кто предупреждал, какие номера связывались с этим человеком за последние двое суток; затем — на дверь в ту комнату, где спал Тэхен.
Он вспомнил лицо ребёнка, которого защищал отец, и теперь понял, почему то маленькое, неуверенное тело вызывало у него такую непривычную мягкость и болезненную привязанность. Воспоминание о домогательствах, о том, что отец «решил проблему», вернуло и злость, и желание отомстить — но уже не детям прошлого, а тем, кто позволил этому вернуться сейчас.
Чонгук опустился в кресло, сжав в руке телефон. Голос его в голове был тихим, но железным:
«Он пришёл не случайно. Его наняли. Он пришёл целенаправленно. Это персональная ставка — на страхи моего прошлого. Никто не смеет причинить ему вред. Никто».
Он открыл ещё один файл — список людей, кому разослали предупреждение о визите. Сравнил номера. Смутные совпадения превратились в лицемерную паутину: имена, номера телефонов, короткие записи о часах — и один адрес, который повторялся в нескольких строках.
Чонгук встал, подошёл к двери, положил ладонь на дерево и на мгновение закрыл глаза. Внутри него бился тот самый мальчик, которого никто не защитил словами, и взрослый, который научился защищать иначе. И голос, который прежде говорил: «держи всех под собой», теперь звучал строже и решительнее: действовать.
Быстро. Холодно. Без сожаления.
Он тихо прошептал, как заклинание, уже самому себе:
— Я найду, кто дал сигнал. Я разберусь. И если кто-то посмел использовать это... он ответит. По-своему.
Он ещё раз подошёл к двери спальни и посмотрел на спящего Тэхена — ровное грудное дыхание, распущенные ресницы, губы чуть приоткрыты. В груди Чонгука что-то потеплело и стиснулось одновременно — было желание оставить знак, чтобы тот не волновался и не чувствовал себя брошенным. На тумбочке он взял чистый лист бумаги и аккуратно написал несколько строк. Почерк был его — строгий, ровный, без лишних завитушек, но в каждой букве чувствовалась забота.