Внеорбитные: Рождение Феникса

Джессика медленно поднималась по лестнице, наверх, к своей комнате. Шаг за шагом она приближалась к самому родному уголку её вселенной. Каждый пройдённый сантиметр, каждая ступенька означала путь, прожитые годы в этих стенах, которые показались одним мгновением, таким запутанным и забавным, местами даже нелепым.

В глубине души девушка давно решила для себя – она верит во всё, что сказал Эрик, и пусть мозг отказывался до конца принимать эту информацию, сердце кричало, что всё вскоре изменится. А Джесси привыкла слушать не надоедливый голос разума, отрицающий всё на свете, а именно тонкую душу, отчаянно верующую во всё, кажущееся невероятным. И как частенько повторяла Линда Эванс – порой нужно отключить сознание, и просто чувствовать, даже если происходящее кажется абсурдом.

Девушка знала, что как раньше уже не будет и прошлое минуло безвозвратно. Оставалось лишь принять это.

Она медленно продвигалась наверх, ласково проводя рукой по хорошо знакомым, лакированным перилам, с улыбкой обводя любящим взглядом каждую дверь, каждый уголок дома, так хорошо знакомый и исследованный.

Её рука мягко легла на золотистую шарообразную ручку, которую стоило лишь повернуть, чтобы оказаться в её маленькой вселенной. Сколько раз за всю свою жизнь она прикасалась к ней? Сколько невзгод и тягостей она запирала в себе, сидя на кровати, сколько смеха раздавалось в стенах комнаты, ставшей убежищем?..

Она толкнула дверь и та легко поддалась. Девушка осторожно вступила внутрь, будто чего-то опасаясь, но тут же непроизвольно отшатнулась, выпучив глаза.

Как она не уделила этому внимания сразу, только зайдя в дом? Должно быть, после всего пережитого она даже толком не осознала, что всё увезённое в Контрери-гроув в этом мире осталось на своих местах...

Дом был прежним, таким, каким она помнила его, таким, каким она его оставила. Он был живым.

Мебель, каковой она была раньше, стояла там же, где и всегда, письменный стол сохранил свою запылённость и такой же хаос, присущий ему во все времена. Каждая деталь была прежней, родной, настоящей. На душе девушки тут же завыли волки от тоски по дому и нахлынувших воспоминаний, стоило ей переступить порог своей обители фантазий.

Единственным элементом, который напряг Джессику, были развешенные на стенах детские рисунки, которые напрочь выпали из её памяти и будто были сделаны не её рукой. Но она точно знала, что её. Пусть все отработанные и нарисованные благодаря оттачиваемым годами мастерству портреты и пейзажи, которые украшали стены её комнаты при жизни, были заменены рисунками маленького ребёнка, чьи движения в художестве были ещё нелепы, девушка почувствовала их. Таких родных, всколыхнувших что-то внутри.

Джесси приблизилась к альбомным листкам, заботливо прикреплённым к обоям цветными кнопками, обвела их пристальным взглядом, один за другим. Не менее двух десятков, они изображали одинаковые вещи: огненная птица с распростёртыми крыльями и страшное чудовище, покрытое чёрной сальной шерстью, с острыми и длинными когтями на пальцах, мощными руками, и крепким черепом, вместо лица, который, на некоторых рисунках, был объят пламенем.

От увиденного по коже побежали мурашки, и девушка шумно выдохнула, почувствовав, как задрожали её пальцы, прикасающиеся к чуть выцветшей краске.

В ушах зашумело, Джессика пошатнулась, опираясь рукой о стену, прижимая ладонь и длинные пальцы к разрисованному листу бумаги.

Яркая вспышка света, женский вопль, плач ребенка. Злобный смех, скрежет металла, вой побеждённого чудовища. Кровь, мужской силуэт, растворяющийся в воздухе и скорбные рыдания где-то у самого уха.

Девушка вскрикнула, отскочила от рисунка, схватившись за голову. Короткое видение закончилось, сменившись глубинной головной болью, больше мешающей, чем причиняющей страдания. Возведённая родителями стена, отгораживающая малышку от ужасных воспоминаний, обрушилась практически полностью, открыв то, что с опасением пытались похоронить Линда и Курт Эванс.

Джесси тряхнула головой, откашлялась и вновь подняла голову на листы бумаги. Она не помнила, что делала такие зарисовки, но маленький знак в уголке – несколько перекрещивающихся чёрточек – показывал, что это её творения. Девушка в смятении отступила на ещё пару шагов и сложила трясущиеся руки на груди, втянув голову в плечи, стараясь отгородиться от пугающего зрелища, стараясь забыть душераздирающий женский крик.

– Удивлена? – тихо раздалось за спиной, заставив Джессику подскочить на месте от неожиданности. В дверном проёме стоял Эрик, облокотившись на край стены.

– Откуда это здесь? Я не помню, чтобы когда-либо рисовала подобное... – протянула Джессика, отведя взгляд от мужчины и вновь уставившись на стены.

– Ты видела их, при рождении. Твоё подсознание уже тогда понимало, кто ты есть на самом деле, но твоя мама побеспокоилась о том, чтобы никто, даже ты сама, не узнал, что ты Внеорбитная. Она сжигала листы, на которых ты без устали пыталась запечатлеть одно и то же.

Джессика резко развернулась к Эрику и в упор посмотрела на него.

– Мама, всегда знала, кто я есть, верно? – спросила она, мысленно ставя галочку напротив очередной догадки. Конечно, это было понятно и без лишних вопросов – иначе и быть не могло. Внутри девушки всё же разросся снежный ком обиды и непонимания. – Она могла рассказать всё сразу

– Не могла, Джесс, – покачал головой Эрик. – Ты была слишком уязвима для Демонов Ночи. Она не могла допустить, чтобы они пришли за тобой. Итак-то всюду следовали за вами, а тут, если бы ты о них думала, помнила их, шансов бы у вас – у нас – не осталось бы вовсе. Со временем ты забыла. Линда добилась своего.

Джессика не стала спорить, не стала показывать, что восприняла поступок мамы как предательство, закинув все обиды как можно дальше.

– Я что-то видела только что. В своей голове, – поспешила добавить девушка, кончиками пальцев прикасаясь к виску. – Какой-то яркий сполох и это создание, – она кивком головы указала на рисунок, изображающий Демона Ночи. – Ещё была вспышка света, кровь и... Женщина кричала.

Девушка нахмурилась, пристально вглядываясь в один из самых жутких и реалистичных рисунков.

– Одного из них ты видела ещё во младенчестве, – объяснил Эрик. – Когда подросла, изобразила, – он прошествовал мимо Джесси к одному из рисунков. – Когда ты показала этот рисунок Линде, она забрала его, а после тут же бросила в огонь. Правда изображения на этом не прекратились. Каждый день ты рисовала всё нового Демона и вновь преподносила рисунок матери. Я помню, у Линды была истерика – она знала, что когда ты вспоминаешь о Демонах, они становятся всё ближе к тебе, ты становишься более уязвимой и притягиваешь их. После, конечно, спустя время, изображения страшных существ прекратились, и твоя мама смогла, наконец, с облегчением выдохнуть. А после...

Эрик прервался и многозначительно хмыкнул.

– А после? – протянула девушка, выжидающе уставившись на Ангела.

– А после началась новая волна ада для Линды Эванс, – произнёс тот, подходя к другому рисунку. – Ты рисовала Феникса.

Джессика взглянула туда, куда он указывал чуть подрагивающей рукой. Огненная птица с распростёртыми крыльями и такими выразительными глазами, что девушка диву давалась – как ребёнок может так точно изобразить увиденное во младенчестве?

Эрик чуть взмахнул рукой, обращая внимание Джесси на себя. Та не сразу отвела взгляд от рисунка, но всё же сфокусировалась на татуировке за ухом мужчины, которая, как ей показалось сейчас, чуть отливала красным.

– У других Ангелов подобного нет, – задумчиво протянул он. – Вернее, у других, помимо Ангелов Священной Четвёрки. Как видишь, я сразу знал, что нам с тобой уготовано.

– Феникс... – тихо проговорила Джессика, прогоняя прочь желание подойти к Эрику и прикоснуться к татуировке. Она вновь перевела взгляд на рисунок. – Почему именно Феникс?

– Твой символ, – просто отозвался мужчина.

– Ты думаешь, я восстану? – недоверчиво спросила девушка. Какой-то барьер в голове мешал ей осознать, что она действительно способна на большее и обладает силой – пусть не суперспособностью, но силой духа уж точно.

– Это уже произошло, Джесс, – мягко улыбнулся Эрик. – Ты уже восставала из пепла, ты уже разрушала оковы. Это не так явно, как могло бы быть, но это происходило. Может ты и не уделяла этому внимания, но я точно чувствовал.

– Мама сжигала и эти рисунки? – девушка кивком указала на изображения птицы, охваченной пламенем. Контролирующей пламя. Она старалась не обращать внимания на твёрдую уверенность Ангела в том, что она сможет выстоять – не хотелось разочаровывать его после.

Надежда, может, и была в душе, но точно не в собственные силы.

– Птица, с пылающими крыльями постоянно приходила к тебе во снах, но ты не боялась – знала, что она не причинит тебе вреда. Ты рассказывала матери, после начала рисовать, а Линда продолжала паниковать на этот счёт, страшась, что Феникс слишком рано заберёт тебя сюда. Она боялась, что ты не справишься.

– Почему я не помню, что когда-то рисовала это?

– Мы поставили барьер, – честно признался Эрик. – На это было потрачено много сил и нервов, как моих, так и твоих родителей, но... – мужчина замялся, поморщился. – Это решение не просто далось нам. Тот блок, которым мы перегородили все заложенные внутри тебя знания, стремления и интересы не был таким уж сильным и постепенно рушился. Думаю, он развалился окончательно.

– А раз это так...

– Значит, время действительно пришло, – закончил за Джессику мужчина. – Тебя воспитывали с неверием в сказки, пытались сделать из тебя заклятого скептика, чтобы уберечь от ненужных мыслей. Не удалось, конечно – природа всё равно взяла своё, но ты забывала свои видения, вырастая. Восприятие мира стало куда более реалистичным, чем в детстве. Наверное, это и означает взросление...

Джессика громко хмыкнула.

– И это самое взросление тебе не нравилось, – учтиво заметил Ангел.

– Мне всегда казалось, что кто-то лишает меня моего естества. Не думала, что это были родители... Я перестала думать, что в мире полно чудес. Я всё ещё верила, но все фантазии были куда реалистичнее, чем в детстве. Знаешь, люди не были бессмертными, силы не были равными, победы были не так просты.

– Значит, ты подготовлена к тому, что грядёт.

– Будет битва, – догадалась девушка.

– После – да. Сейчас об этом рано волноваться, – заверил девушку Эрик.

– А после может быть поздно.

– Хочешь погрузиться в это? – спросил мужчина, склонив голову набок.

– Боюсь, я уже, – отозвалась Джессика, подходя к рисунку и мягко опуская на него ладонь. – Словно бы всегда была готова. Словно бы всегда знала, что так и должно быть.

– Потому что знала, Джесс, – тихо проговорил стоявший рядом Ангел.

– А мама лгала мне шестнадцать лет, – продолжала девушка, болезненно поджав губы.

– Не лгала, – поправил Эрик, качая головой. – Защищала.

– Разве? – Джесси развернулась к нему, изогнув бровь.

– Ты бы поступила иначе? – парировал он.

Девушка не нашлась, что ответить. Конечно, на месте Линды она попросту не смогла бы повести себя по-другому, пытаясь уберечь своё сокровище от всех бед. Мама девушки всегда знала, что придёт время, когда придётся открыть дочери правду и была необычайно рада, когда Эрик сказал, что возьмёт это на себя – Ангел осознавал, что Джессика в приливе чувств может не только наговорить лишнего, но и совершить непоправимое.

Мужчина подошёл ближе к девушке, которая продолжала рассматривать рисунки, пытаясь сохранять самообладание. Он видел, что её захлестнула обида и злость, но знал, что она, непременно, поймёт Линду. Поймёт благодаря своей бесконечной любви к семье, которая может свернуть горы. Джессика же знала, что на её лице не дрогнул ни единый мускул – оно сохраняло каменное выражение, и девушка походила бы на мраморную статую, если бы отчаянно не старалась сдержать накатывающие волнами боль и разочарование, которые вызывали новую порцию жгучих слёз.

– Твои сантименты тебя же и погубят, – подал, наконец, голос Эрик, прерывая порядком надоевшую тишину, опуская руку на плечо Джессики, крепко сжимая его, чтобы привести девушку в чувство. – При этом, они твоя неотъемлемая часть. Не учись контролировать чувства, учись доверять им.

Прикасаться к ней Ангелу было страшно. Он жутко боялся, что она не поймёт, оттолкнёт, не позволит ему быть ближе. Она была частью его души, как и он – её, и любая оплошность могла разорвать эти сумбурные натянутые отношения.

Но девушка понимала. Она видела. Она чувствовала.

Джесси подняла голову и вперилась взглядом в яркие зелёные глаза. Глубокие омуты, в которых светились мириады маленьких огоньков, выражающие такое невероятное количество эмоций. Некий калейдоскоп, в котором на первом месте стояли мягкая грусть и беспокойство, а на втором ликование и любовь, куда более бледные, к сожалению.

В очередной раз, будучи не в силах сдержаться под напором взора мужчины, девушка опустила голову.

Эрик ещё сильнее сжал ладонь, до сих пор лежащую на плече.

– По мне так хорошо видны все мои эмоции? – тихо спросила Джессика, увлеченно разглядывая отвороты своих джинсов и всё ещё босые ноги.

– Не пробовала прятать их за маской? – предложил мужчина, чуть нагнувшись, чтобы заглянуть девушке в глаза.

– Сам же прекрасно знаешь, что нет, – отозвалась та угрюмо.

– Знаешь, почему на моём лице постоянно присутствует оттенок боли и сожаления? Потому что есть люди, которые не заслуживают уготованной им участи и их огромное множество. А мириться с мыслью о том, что ты никак не можешь им помочь – не так-то просто. Но я научился контролировать себя, Джесс. Полагаешь, я чувствую мало? Полагаешь, я не искренен? Ошибаешься.

– Я так не думала, – покачала головой девушка. Ей вдруг почудилось, что её отчитывают.

– Разве? – наседал Эрик.

– Я так не думала! – воскликнула она, резко развернувшись и скинув руку мужчины со своего плеча.

Тот жалостливо взглянул на неё, чуть заметно улыбнувшись.

– Ты сделал это специально, – проговорила она раздражённо.

– Тобой очень легко манипулировать.

– И что? Я живая, это нормально, – пожала плечами Джессика, отворачиваясь.

– Ты сама сказала, что погрузилась в это. Ты дала понять, что готова к войне. Но война, Джесс – это не только оружие в руках. Это сила, выдержка и понимание, что иногда приходится отбрасывать прочь свою боль, свой страх, своё отчаяние и просто делать то, что поможет миру. Ни тебе, ни родным, ни друзьям – миру. А мы сражаемся не только за наш мир. – Мужчина тяжело выдохнул. – Внеорбитные всегда были слишком эмоциональны, и с этим невозможно бороться, честно говоря.

– Я справлюсь, Эрик, – проговорила Джесси, взглянув на него. Детская уверенность, не имеющая обоснований.

Мужчина медленно кивнул и начал медленно отходить к двери, всё ещё глядя на девушку.

– Они скоро будут здесь, Джесс. Я уверен, что будет много событий, которые внесут свой мрак, но ты справишься. Можешь не хотеть всего этого, но знай – ты должна. Так же как должен и я. Мне жаль, что тебя – нас – никто не спросил, но такое бывает, и свернуть с дороги не получится. Это очень прозаично, – Эрик печально рассмеялся, – понимать, что Неподвластные находятся под колпаком.

– Жизнь сама по себе прозаична, – протянул Джессика. – Думаю, я привыкла.

– Тебе лишь кажется, – покачал головой мужчина, останавливаясь в дверном проёме. Он отвернулся, и девушка облегчённо выдохнула, понимая, что больше не придётся смотреть ему в глаза.

Почему это было так трудно? Почему это так сковывало, напрягало?

– Не старайся совладать со слезами, потому что они никогда не были проявлением слабости. Проявление слабости – это отказ от того, что должно, – произнёс Эрик через плечо.

– Я не люблю это слово, – поморщилась Джесси.

– Я знаю, – чуть развернувшись, мужчина улыбнулся. – Может поэтому, именно тебя выбрали на роль того, кто не имеет права отступать? Жизнь сама по себе прозаична... – нараспев протянул он и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, медленно спускаясь по ступенькам, гул от которых долетал до ушей девушки.

Недолго думая, прокручивая в голове сказанные Эриком слова, Джесси подошла к навесному зеркалу и попыталась состроить гримасу полнейшего безразличия, но, как назло, на лицо легла лишь пелена печали. Девушка гневно выругалась сквозь зубы и отвернулась, не желая больше видеть своё отражение – подавленное, источающее лишь слабость и усталость.

Она опустила глаза в пол, стараясь размеренно дышать, но отпустить эмоции сразу, за одно мгновение «разучиться» чувствовать было попросту нереально.

Джессика рванулась к висящим на стене изображениям и нервно сорвала рисунок Демона Ночи, яростно смяв его в руке и выкинув прочь. Листы разрывались с громкими стонами, летели на пол в виде маленьких кусочков, застревали в бордовых волосах, а девушка всё продолжала рвать, плотнее сжимая губы, чтобы не закричать от злости.

Что будет с ней дальше? Ведь она уже неимоверно вымотана...

Порой, ей казалось, она и в правду ни на что не способна. А ведь всю жизнь думала, что сильная, и сможет выдержать любые испытания, стиснув зубы преодолеть все препятствия и выйти сухой из воды. Не сложилось. Она только в начале пути, а уже не сложилось. Джесси чувствовала, что скоро начнётся период в её жизни, после которого она не сможет смотреть даже на самые банальные вещи так же, как и прежде. Её будут ломать, заставлять подниматься с колен, потому что она должна.

Ненавистное слово крутилось на языке, поражая организм ядом. Вспоминались мамины слова, учения отца, который всегда твердил, что она никому ничего не должна в этой жизни.

Зачем были все эти фразы? Зачем были эти уроки? Если они знали заранее, как сложится судьба их дочери? Неужто для того, чтобы она вновь пошла против системы? Даже в такой ответственный момент осталась собой – категоричной, упорно стоящей на своём до последнего? Могла ли? Имела ли право?

В голову Джессики закрадывались мысли, что она не справится. Подведёт, не оправдает чужих надежд. Так хотелось хотя бы на десять минут вернуться туда, к маме, рассказать ей всё то, что она и так уже знала, спросить совета, дать понять, как сильно она боится всех подвести. Всех, кто знает это злосчастное пророчество. Всех, кто надеется на неё, кто верит в лучший исход, который она должна им обеспечить.

«А что я умею?» – спрашивала девушка себя. – «Малевать кисточкой по листку, по вечерам читать книжки, сбегать со школьных уроков, криво пускать из игрушечного лука стрелы на присосках и ночами рыдать в подушку?»

И тут же на ум приходил ответ, которому никогда не придавалось особого значения:

«Я умею быть настоящей...»

Раздумья прервал негромкий звук автомобильного клаксона. Девушка вздрогнула и открыла глаза, недоуменно глядя на пустую стену с воткнутыми в неё разноцветными кнопками.

Они скоро будут здесь...

Спина покрылась липким потом, а колени затряслись от дурного предчувствия. Что имел в виду Эрик, произнося эту фразу?

Джесси начала медленно спускаться на первый этаж, крепко вцепившись в лакированные перила, чтобы не свалиться без чувств. Частью сознания она уже поняла, что вот-вот должно было произойти, но другая наивно отказывалась от навязчивой идеи. Сердце же обливалось кровью, а душа ныла.

Ангел спокойно сидел на диване в гостиной, закрыв глаза и, казалось, о чём-то увлечённо размышлял. Он точно слышал донёсшийся с улицы звук, но никак не отреагировал на него, словно то было в порядке вещей. Порой девушке думалось, что у этого человека эмоциональный диапазон меньше, чем у чайной ложки, не смотря на все его улыбки и стоящую в глазах печаль.

Миновав последнюю ступеньку, девушка замерла, не смея отпустить перила. Костяшки пальцев побелели от напряжения.

– Тут есть машины? – взволнованно спросила она у мужчины, который даже не обернулся.

– Есть, – тихо отозвался он. В голосе вновь слышали скорбные нотки.

– Эрик, – позвала девушка, но Ангел продолжал бездвижно сидеть.

Джессика поняла – он предоставляет ей возможность разобраться самой. Тренирует перед чередой труднейших выборов.

Медленно прошествовав в кухню, отодвинув шторки с окна и осторожно выглянув на улицу, девушка увидела припаркованный рядом с тротуаром серебристый «форд», который могла узнать из тысячи. Сильно покорёженный капот, треснутое лобовое стекло, и вдребезги разбитый бампер, еле держащийся. Передняя фара и вовсе отсутствовала, а стекла́ на пассажирском сидении не было и в помине.

Крутясь у окна, Джесси забыла, как дышать, понимая, что подозрения оправдываются. Осталось только убедиться... Как по запросу, взгляд, наконец, скользнул на номера, которые просто чудом не отвалились, и тогда сердце ушло в пятки.

В памяти резко всплыл звонок полицейского, после которого её жизнь будто перевернулась с ног на голову.

Беспокойный голос в трубке вещал: «Линда Эванс? Сегодня утром, на трассе №97, серебристый "форд" попал в аварию. Потеряв управление, водитель свернул на обочину и слетел с моста. В бардачке найдены права на имя некого Курта Эванса. В машине был сам водитель и восемнадцатилетний подросток, по имени Адам Эванс. Машине был нанесён серьёзный ущерб, у пассажиров не было шансов выжить. Мне очень жаль. Вы должны будете явиться в главное отделение морга для опознания тел. Ещё раз, примите мои искренние соболезнования...»

Девушка отчётливо помнила, будто это было пару дней назад, как по щекам матери заструились слёзы, трубка выпала из трясущихся рук, а сама она прильнула к дочери, прижав ту к трепещущей груди и не произнося более ни слова. Лишь всхлипы, доносившиеся из груди, переходящие в вой, от которых кровь стыла в жилах.

Джессика тогда поняла всё не сразу. Точно так же, как и сейчас, глядя в окно.

Машина отца стояла у дома, будто ничего и не менялось, будто они с братом никогда не исчезали из её жизни.

Первая мысль, которая пришла в голову девушки – им здесь не место. Не место в этом преисполненном мрака мире, там, где люди с невыполненными делами обречены на вечное скитание. И что если их незавершённое дело – сама Джессика?

Она чувствовала, как ноги вдруг отказались её держать. Голова сильно закружилась, сердце вновь больно отбивало удары, отдаваясь в висках, а дыхание участилось. Ком, застрявший в горле, не позволял вымолвить ни слова, а грудь сжали тиски страха. Девушка оперлась на стену, прижавшись к ней спиной.

– Эрик, – хрипло позвала она, запрокидывая голову, чтобы остановить слёзы.

Это было бесполезно.

Мужчина открыл глаза, и взглянул на Джесси, поднимаясь с места. В глазах ничего кроме скорби и тоски. Как и всегда.

Ангел приблизился к девушке и осторожно взял её за руку.

– Они... – прошептала она, но Эрик покачал головой, призывая к молчанию. Слова не требовались, всё было понятно и так.

Ручейки украшали покрасневшие щеки, кожа на которых горела огнём от обилия соли. Ангел проводил по ним пальцами, аккуратно, еле дотрагиваясь, но это было бесполезно.

Джессика жмурилась от боли, стискивала зубы и прижимала свободную ладонь ко рту, чтобы не завопить от разъедающего внутренности отчаяния.

– Я должна радоваться, – из последних сил шептала она. – Тогда почему так... так больно?

Эрик не ответил. Лишь подошёл ближе и осторожно, будто опасаясь, обнял девушку за плечи. Та и не подумала отстраниться. Она понимала, что только Ангел может помочь ей, только он может почувствовать её боль, потому, уткнувшись в его плечо, уже не пыталась подавить водопад слёз, хлынувший из глаз.

Она крепче прижималась к нему, слыша, как бьётся его сердце, как её собственное этим ударам вторит, как легче становится на душе, так же кричащей навзрыд совсем неслышно. Но Эрик слышал. Он слышал эти вопли, мягко проводил рукой по выцветшим бордовым волосам, и даже несмотря на боль своей Внеорбитной, ощущал себя по-детски счастливым.

Она была рядом. Живая, настоящая, с кучей своих противоречивых чувств, которые могут сыграть с ней злую шутку, но которые никуда не денутся даже сквозь года, со своим ярким взрывом на голове и полным фантазий сознанием.

Она была рядом. Спустя столько лет, пропитанных одиночеством и беспомощностью, наконец, стояла здесь, подле него.

И Джессика чувствовала абсолютно то же самое, вдыхая аромат, которым пропитался салон чёрной «ауди», Аромат, который она вдыхала всю дорогу до Контрери-гроув, ставшей самой трудной дорогой в её жизни. Даже тогда он был тут, подле неё, со своими наставлениями, татуировкой за ухом и вечно печальными, какими-то даже нереальными зелёными глазами.

Душа вдруг стала целой. Душа вдруг перестала кричать и поняла, что больше не нужно взывать к миру, отдаваясь зудом в сердце.

– Такое разве бывает, Эрик? Разве может быть больно от возвращения?

– Может, если сначала стремительно теряешь, а после так стремительно обретаешь вновь.

– Может, я всё же схожу с ума? – прошептала девушка, без стеснения утыкаясь носом в шею мужчины.

Ангел положил подбородок на голову девушки и лишь крепче обнял её. Он заранее знал, что так будет и от понимания того становилось лишь тяжелее и больнее на душе. Душе, которая принадлежала им обоим...

– Если ты хочешь, то можешь думать так, - тихо отозвался Эрик.

– Я ведь не этого просила так долго. Совсем не этого желала... – всхлипнула Джесси.

– Как видишь, мы в который раз убеждаемся, что нужно быть осторожнее со своими желаниями, – проговорил мужчина, поглаживая Джессику по спине.

– Почему так трудно? – шепотом спросила та, подняв голову, и заглянув в глаза Эрика. Он мягко посмотрел на девушку, растерзанную и такую уставшую, желавшую просто обрести покой и сбросить с себя весь груз внезапно навалившейся информации и жестокой правды. А ведь то была не вся правда... сколько ещё ей предстоит узнать, к сколькому привыкнуть, смириться. Ангел же страшился лишь того, что она сломается. Сломается под напором той боли и тьмы, которые неустанно следуют за всеми Внеорбитными и которые станут её злейшими врагами, но неумолимыми спутниками по жизни.

Как же он боялся, что она упадёт. Что сорвётся и бросит всё...

И как же он не хотел, чтобы ей было больно...

– Именно так супер-герои учатся летать, – печально улыбнулся Эрик, осторожно прикладывая ладонь к щеке девушки, – превращая свою боль в силу. Как бы странно это не прозвучало, боль – это опыт. А опыт...

– Это сила, – закончила Джессика вместо мужчины, вспоминая извечную фразу отца, которую он неустанно повторял ей и брату.

Боль – это сила...