Внеорбитные: Рождение Феникса

Третий день девушки на новом месте нёс за собой куда больше событий, чем два предшествующих.

Джесс, умеющая мириться с действительностью, какой бы отвратительной та не была, смогла принять факт, что деваться ей некуда и к дому придётся привыкать. Осознание, что теперь это в полной мере их дом, не временный, для постоянного проживания, пришло к ней не сразу, но когда пришло, девушка была готова.

Она обустроила комнату на свой лад, выставила на полки вещи, напоминающие о жизни, которую Джессика решила считать прошлой, восстановила в памяти счастливые моменты о вечерних собраниях перед камином с пончиками, большая часть которых всегда доставалась ненасытному Адаму, прокрутила в голове кадры, показывающие улыбки родных, такие искренние, тёплые. Девушка вспомнила школу, вспомнила о том, что когда-то мечтала посвятить себя искусству, стать художником и открыть свою галерею в маленьком городке, куда все будут съезжаться, чтобы пропитаться его таинственностью, увидеть даже в самых банальных вещах загадку.

Первую ночь она не сомкнула глаз: Эрик Броук, неизвестный на заправке, огненный Феникс, восстающий из пепла, которого мужчина ассоциировал с ней самой, и, конечно, другая, совсем чужая кровать, не такая удобная, не такая уютная.

Она часами сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, прижавшись щекой к холодному стеклу, глядя вдаль. Наблюдая, как сначала высокие деревья погружаются во мрак ночи, как после, у самого горизонта, небо начинает светлеть, озаряя крыши домов первыми лучами, как постепенно утро прибирает к рукам мирный город, заставляя людей подниматься с постели и начинать новый день.

Дни же здесь, кстати, казались одинаковыми.

Плывущую по течению Джесси не интересовало абсолютно ничего, кроме кабинета, в котором она уже обустроила свой уголок для творчества, вновь решившись взяться за краски и кисть спустя долгие месяцы апатии после потери родных. К сожалению, вдохновение не приходило, картины не писались, эмоции не наполняли холст новыми сюжетами. Она всё чаще сидела в широком кресле, обложившись книгами, стащенными с полок, изучала названия, аннотации, перебирала произведения в алфавитном порядке или раскладывала обратно в шкаф по цвету корешков. В общем, коротала время, как только могла, пока её мама проводила целые сутки на улицах Контрери-гроув, изучая магазины, сравнивая цены, подбираясь ближе к золотой жиле городка.

Август не радовал своей погодой – она менялась так же стремительно, как и людские эмоции. От тёплых, солнечных дней, до мрачного неба, готового низвергнуть блаженную влагу было расстояние в пару часов. Так же и в этот день, когда Джессика в кои-то веки проснулась преисполненной желания выбраться, наконец, на улицу и даже сделать пару шагов за калитку, первым, что ей довелось узреть, был барабанящий по крыше дождь. Он отдавался гулким эхом в комнате девушки, располагавшейся под самой крышей, которая, благо, не протекала.

Джесси не знала, что именно почувствовала в тот момент – разочарование или всё же облегчение, но факт оставался фактом, и путь на улицу был закрыт.

Приняв душ, она действительно удивилась, что мама всё же покинула дом в такую погоду и вновь оставила её одну, но тут же поймала себя на эгоистичных мыслях и раскритиковала. Линда Эванс осталась без работы, как поняла Джесси, но уже нашла несколько подходящих вакансий в Контрери-гроув, старясь как можно быстрее устроиться и возобновить прежний ритм жизни. Её дочь в это же время, старалась не думать о поступлении в новую школу, адаптации, новых лицах и людях, к которым придётся привыкать, чтобы не свести себя в могилу окончательно.

Хотелось расслабиться, хотелось общаться, гулять, веселиться, как все нормальные подростки, но незримая стена внутри с каждой подобной мыслью разрасталась, а надоедливый голос упорно повторял, что Джессика должна быть серьёзнее, должна чувствовать твёрдую почву под ногами, сама для себя обязана быть опорой.

А ещё где-то в самых глубинах замученного воспоминаниями и нелепыми догадками сознания ярким огнём светилась мысль, что у девушки отобрали что-то ценное. Кто-то когда-то оторвал от неё большущий значимый кусок, и эта частичка её естества никак не могла найти путь домой. В памяти рушился барьер, выстроенный по кирпичику, рушился, взметая в воздух клубы едкой пыли, показывая Джесси картинки, которые её разум отказывался воспринимать всерьёз. Зря.

Хотелось попросить помощи. Правда, подходящих вариантов, у кого именно, на примете у девушки не было.

Мерный стук стремительных капель по окну почему-то её радовал. Джессика становилась заложником пасмурной погоды, унылый мир за окном подходил под унылые мысли и уже не такие цветные мечты, бушевавшие в её сознании. Девушка вдруг осознала, что грусть – далеко не самое плохое чувство в мире, что она требует куда больше места, чем прочие эмоции, а если не требует, значит, ты мёртв. Печаль стала не просто спутницей, она стала личностью, которую никто не мог понять, от которой бежали, пытаясь скрыться за фальшивыми улыбками, убеждая в первую очередь себя в собственном мнимом счастье. Джессика же бежать не хотела. Она хотела показать миру, который даже не обращал на неё внимания, что люди до сих пор живы благодаря грусти, благодаря чувственности, благодаря воспоминаниям, пусть те и отдавались болью в сердце.

Она не боялась тоски и уныния. Она боялась пустоты внутри.

По небу плыли тучи и облака полные грозовых раскатов, снаружи всё так же слышался размеренный ритм дождя, а Джесси продолжала сидеть на кровати, обводя задумчивым взглядом каждый миллиметр комнаты.

Ей удалось обустроить широкий подоконник квадратного окна, постелив на нём мягкий плед и обложив подушками для удобства. На столике рядом всегда стоял небольшой заварочный чайник, а на полках в ряд выстроились баночки с заваркой – фруктовый, чёрный с бергамотом, ягодный, несколько сортов травяного, и даже какой-то «африканский» сорт с не выговариваемым названием, привезённый одной из давних маминых подруг из жарких стран.

Помимо кабинета и ванной комнаты, которая принадлежала только ей, Джессика чувствовала себя относительно уютно лишь здесь, на этом самом подоконнике, рядом с этим самым чайничком, в окружении знакомой мебели, книжных полок, прикрученных всё так же в шахматном порядке к свободной стене. Она куталась в плед с прошлой кровати Адама, брала в руки книгу Диккенса, просто чтобы ощутить себя увереннее, и глядела часами на гитарный чехол отца, изучая каждый миллиметр цветных нашивок, боясь взять его в руки – казалось, от одного шороха тот может рассыпаться и унести такую важную часть жизни папы.

Джесси проводила так каждый день – пробуждалась ближе к полудню, лежала добрый час в кровати, глядя в потолок, столько же времени бездумно сидела, накручивая на палец бордовую прядь, изредка включая треки на маленьком плеере, после брела в ванную, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок. Принятие душа вдруг стало пыткой – девушка поняла, что просто морально не может заставить себя сделать то, что делала раньше машинально, не задумываясь, и это касалось абсолютно каждой вещи.

Мамины тосты уже не казались такими вкусными, как прежде. Любимые передачи больше не смешили, только раздражали. Строчки плыли перед глазами, как только книга открывалась, мозг отказывался усваивать информацию, а рука, сжимающая кисточку, тряслась, оставляя на бумаге или холсте неправильную линию.

Линда Эванс тихо молилась, чтобы всё это поскорее закончилось, по вечерам, уходя в самый дальний угол дома, звонила Эрику Броуку, спрашивая, когда он сможет зайти к ним, когда он сможет всё исправить, и сможет ли вообще.

Они не знали, сколько времени у них осталось. Они не имели понятия о том, что делать, когда оно истечёт. А оно истекало стремительно.

Линда описывала состояние дочери, как депрессию, переросшую из апатии. Девушка в ответ тихо смеялась, качала головой, отвечая, что ей просто нужно немного покоя. Но чем дальше бежали дни, чем больше этого «покоя» она получала, тем откровенно хуже ей становилось.

Вернувшись в комнату с баночкой шоколадной пасты, Джесси заварила себе чай с бергамотом, села на подоконник, положив на колени подушку. В доме заметно похолодало, потому вскоре ей пришлось встать и натянуть на старую папину футболку вязаный свитер, в котором девушка любила коротать зимние вечера. Адаму же он никогда не нравился. Горчичного цвета, с типичным для всех тёплых свитеров узором, высоким воротником, как у водолазок, он доводил его до бешенства своей банальностью. Парень называл его «кофточка–из–новогодних–драм» каждый раз, когда злосчастный предмет сестринского гардероба попадался ему на глаза. Джессика ничего не отвечала, наигранно надув губы.

Сейчас никто не упрекнёт её в том, что она всё же натянула его на себя. Сейчас никто не всплеснет руками с лицом, выражающим неподдельное негодование. Такая мелочь – свитер. И так больно от того, что он вдруг стал не таким уж и важным, не таким уж и нужным с потерей брата. Адам исчез. И ненужным внезапно стало всё.

Чай с бергамотом остывал, обжигающая кружка плотно лежала в ладони, но Джесси этого не ощущала, всё так же смотрела, будто сквозь предметы, не шевелясь, погрузившись в то, от чего так яро пыталась сбежать.

Чай с бергамотом... любимый сорт папы. Даже в выходные девушка просыпалась пораньше, чтобы заварить его, дать настояться, а после подносила к самой двери родительской спальни и ставила на полочку шкафа, приоткрывая дверцу так, чтобы запах проник в комнату. Стило сосчитать до десяти, как отец уже был в коридоре, довольно улыбаясь. Изо дня в день, из года в год всё повторялось, но им обоим это никогда не надоедало. Им обоим всегда было дело друг до друга, и о маленьких семейных традициях они не забывали.

Джессика не забыла и сейчас. Каждый день, сжимая в ладони горячую чашку, она вдыхала ставший таким родным аромат, но никогда не выпивала этот чай. Тот всё так же оставался стоять на полке у двери, ведущей в родительскую спальню, каждое утро Линда находила нетронутый заварочный чайник рядом, но не позволяла себе даже прикоснуться к тому, что стало символом личности её погибшего мужа. И она не могла заставить Джессику перестать. Сжимая губы от боли, она продолжала наблюдать одну и ту же картину каждое утро, но заставляла себя молчать. Вести себя по-другому она попросту не имела права.

Книга, лежавшая рядом уже несколько часов, чашка остывшего чая с бергамотом, который должен был выпить отец, ставшие давно холодными тосты, неоткрытая банка шоколадной пасты. Дождь всё так же нарушал тишину погрузившейся во мрак комнаты под крышей, но девушка не обращала внимания.

Её мысли были заняты семьёй. Той самой, которая вдруг исчезла. Она не просто потеряла брата и отца, она потеряла саму себя среди этих вечных поисков надежды, среди поисков веры в то, что спустя много лет всё может наладиться. Джесси пыталась придать очертания той каше, которая заполонила сознание, но как только закрывала глаза, в голове тут же всплывали одинаковые картины: серебристый покорёженный «форд», улыбающийся Адам со своим маленьким шрамом под бровью, который получил ещё в раннем детстве во дворе, татуировка Феникса, не дававшая ни минуты покоя, растерянность в глазах Эрика Броука и неподдельный страх в маминых глазах.

Часы напролёт она прокручивала в голове их фразы, повторяла их вслух, шептала в ночи, сидя за столом, подсвеченным лампой, бормотала, как только открывала глаза, надеясь, что таким образом сможет понять их истинный смысл. Её жизнь внезапно превратилась в загадку, которую разгадывать почему-то не хотелось – хотелось просто вернуться обратно и жить спокойно, без лишних забот, продолжая планировать будущее, а не страшиться его.

Ночью становилось особенно жутко, и девушке удавалось заснуть только под утро, когда небо начинало светлеть. Всё чаще она запиралась в ванной, накрывая зеркало полотенцем, или забивалась в угол своей комнаты так, чтобы каждый миллиметр помещения был в поле зрения – невидимые тени скользили по стенам, кто-то тихо смеялся за дверью, затылком чувствовалось чье-то присутствие. Джессика старалась держаться, но произошедшее на заправке её подкосило. Всюду, куда бы она ни пошла, ей мерещился цветочный аромат одеколона, пряный запах крови и металлический привкус ужаса на губах.

Девушка всерьёз начала полагать, что сходит с ума. Всерьёз начала думать, что всё происходящее ей мерещится, снится. А ещё её не покидало чувство, что всё неспроста.

События были ужасающими и развивались слишком стремительно: авария, после переезд, неизвестный на заправке, галлюцинации, постоянно названивающий маме Эрик Броук, встревоженный голос Линды Эванс, которая не переставала озираться по сторонам даже в собственном доме, её вечно трясущиеся руки и потерянный взгляд.

Определённо было какое-то чёткое объяснение всему происходящему, но Джессика не хотела его обнаруживать. Она хотела восстановиться, хотела вернуть прежнее состояние покоя и удовлетворённости как минимум.

Книги уже не помогали – девушка словно бы сама стала заложницей исписанных буквами страниц. Каждая фантазия обрывалась на полпути, выстроенные в голове миры рассыпались в прах от постоянных мыслях о том, что её непринятие реальности и людей погубит её.

Ей оставалось только ждать. Ждать начала нового учебного года, когда не будет времени на ужасные мысли, ждать приезда Эрика Броука, который должен был всё объяснить. Она слушалась совета мамы, которая по вечерам мягко проводила рукой по волосам дочери, прижимая её, сотрясающуюся от плача, к груди. На вопросы Джессики «что же мне делать?», ответ всегда был один: «Ждать и надеяться».

Линда Эванс верила. Линда Эванс считала, что надежда – то, что движет людьми в любые, даже самые мрачные времена. Надежда на счастливый итог, надежда на свет, на любовь, которая может стать спасением. И женщина настолько сильно хотела верить, что разучилась видеть истину.

А та уже стучалась в дверь...

Джесси мечтала о другой жизни. Она всегда желала стать иным человеком, но не слушала родителей, когда те упорно твердили, что мысли материальны. Они были правы, конечно. Жизнь стала другой и всё разом изменилось. Да и девушка постепенно становилась иным человеком, только вот далеко не в ту сторону, в которую желала. Поворачивать вспять было поздно, изменить решение, отвернуться от некогда желаемого возможности не предоставлялось.

Порой стоит, чтобы мечты оставались лишь мечтами, не покидая головы своего обладателя.

Джессика тяжело вздохнула и поставила баночку с пастой на столик, туда же опустив чашку. Она прислушалась к умиротворённому шуму дождя, надеясь, что тот смоет всю ту грязь, которой покрылись её мысли в последнее время, но до слуха донесся лишь тихий плеск последних капель, падающих с крыши.

Девушка обернулась, вглядываясь в струйки воды, стекающие по стеклу, на которое сейчас она навалилась плечом. Она не могла ответить себе, сколько времени провела в своих мыслях, но небо уже успело стать ясным, где-то на крыше и в кронах деревьев поблизости слышалось щебетание птиц, солнце выглядывало из последних туч, убегающих вдаль, мирно сверкало, отражаясь в окнах домов и находя частичку себя в каждой искрящейся капельке воды.

Прошли добрые часы, а Джесси всё так же сидела на подоконнике, тупо пялясь в стену, думая, чем бы занять себя на этот раз – лишь бы не думать!

Внезапно, по спине девушки побежали мурашки, она вздрогнула от неожиданности, но тут же отругала себя. Повернувшись к окошку, прижавшись к его холодной поверхности щекой, она вдруг заметила птицу, которая сидела на невысоких перилах: ярко-красную, с перьями, которые, сужаясь, отливали оранжевым. Казалось, она смотрела прямиком на Джесси, так внимательно, чуть склонив голову набок.

– Ты сходишь с ума, – прошептала себе под нос девушка, прищурившись, подавшись вперёд.

Пташка соскочила на крышу, покрытую черепицей, отвернулась, сделала несколько прыжков в сторону, поклевала настил, пытаясь из него что-то выудить, и вновь вскинула голову, уставившись на Джесси. Та нахмурилась и даже отшатнулась, разглядев в маленьких чёрных глазках отблески пламени.

– Вода на солнце бликует, – попыталась убедить себя девушка, и утвердительно кивнула, довольная своим скептическим выводом.

Птица со странным оперением продолжала смотреть на Джессику так внимательно, словно всё прекрасно понимала, словно ждала от неё каких-то действий.

«Не забывай про Феникса, ладно?» – вдруг раскалённой стрелой пронеслись в памяти девушки слова мистера Броука.

Недолго думая, она стянула с себя свитер, который замедлял движение, ловко развернулась на подоконнике, присев на корточки и распахнула створку окна, пытаясь выбраться наружу. В комнату ворвался свежий, пропитанный дождём воздух.

Птица щёлкнула клювом и отскочила назад, продолжая уверенно и даже осознанно глядеть на девушку, которая, цепляясь за раму окна, ступила босой ногой на мокрую черепицу.

Джессика, стискивая зубы, медленно продвигалась вперёд и уже через пару мгновений твёрдо стояла на крыше, осторожно протягивая руку к пташке, которая отскочила ещё дальше, не отводя своего взгляда.

– Да что же ты от меня хочешь? – ругнулась девушка, аккуратно переставляя ноги так, чтобы не поскользнуться.

«Просто следуй за птицей...» – внезапно раздался настойчивый голос в голове, да такой отчётливый, будто говорящий находился подле Джесси. Она вскрикнула и подалась назад, тем самым спугнув пташку, которая издала странный звук, вспорхнула и улетела прочь.

– Ты сходишь с ума, ты сходишь с ума... – шептала себе под нос девушка, нервно дрожа внезапно раздавшегося в голове голоса. Или это всё же была галлюцинация?

Джессика тяжело выдохнула, села на крышу и запустила пальцы в тёмные бордовые волосы, зачёсывая их назад. Чуть прохладный ветерок лениво трепал длинные пряди, которые попадали в приоткрытый рот, застилали глаза, обрамлённые дрожащими ресницами. Свежий воздух нёс в себе запахи дождя, пряный аромат листвы, благоухание постепенно угасающего лета. Птицы продолжали петь в кронах деревьев, теперь их свистящие голоса слышались отчётливее, лёгкие автоматически наполнялись кислородом, который в какой-то момент словно бы исчез.

Она старалась дышать ровно, не сбиваться, считать вдохи и выдохи, чтобы было проще отвлечься. А ещё она чувствовала жуткий страх.

Уже собираясь подняться и двинуться обратно в комнату, вставая на трясущихся ногах, она увидела маленькое перо, оставленное ярким посетителем почти у самого края. Рука сама по себе непроизвольно потянулась за ним, но Джессике хватило ума не подходить к самому краю скользкой крыши, а просто подцепить перышко кончиками пальцев и подтянуть к себе.

Пространства было не так много, пятачок, на котором можно было уместиться, шел под наклоном, пусть и не большим, черепица скрипела, а перила вряд ли бы выдержали вес упавшей девушки, так что та попыталась не делать лишних телодвижений, особенно после ливня, сделавшего поверхность крыши ещё более неустойчивой.

Джесси повертела перо в руках, жмурясь от ослепляющего солнца. То переливалось в его лучах, полыхало, словно огонь и почему-то было тёплым. Нет, даже обжигающе горячим.

Сначала она подумала, что ей кажется. Сначала она подумала, что осязание подводит её, но перо становилось тяжелее и полыхало жаром всё сильнее с каждым новым мгновением. Опомнившись, Джессика вскрикнула и тряхнула рукой, выронив необычайную находку. На ладони остался красный зудящий след, к кончикам пальцев пробежали маленькие обижающие молнии.

– Что за чёрт? – ошеломлённо прошептала девушка, начиная медленно отползать от пера, которое стало светиться, пульсировать, и даже, как будто, разрастаться прямо на глазах.

– Нет-нет-нет, – мотала головой Джесси, жмурясь, дрожа всем телом от внезапно подступившего к горлу едкого страха, окутавшего её смолянистым липким коконом. – Хватит, пусть это прекратится! – закричала она, резко дёрнувшись назад, пытаясь отползти от необычайного красивого предмета, который вызывал только ужас.

Она попыталась вскочить на ноги, пронзительно закричала, увидев, что перо становится всё больше и больше, двинулась к окну, в котором сейчас видела своё единственное спасение.

Ноги поехали по скользкому настилу, и, едва поднявшись, Джесси тут же рухнула обратно, больно ударившись бедром, в отчаянии протянув руку, стараясь ухватиться за раму, которая была так близко. В попытках достать до неё, она дёрнулась ещё сильнее, но какая-то неведомая сила оттянула её назад, вцепившись в лодыжку горячими пальцами. Девушка в который раз вскрикнула и резко перевернулась на спину, во все глаза глядя на то место, где только что было огромное перо, пышущее жаром. Сейчас это место пустовало.

Джессика не успела облегчённо выдохнуть, как размокшая и растревоженная барахтаньем черепица под её телом поехала вниз, утаскивая её за собой. Девушку толкало всё ближе к роковому краю, и чем больше она сопротивлялась, упираясь ступнями, уже порядком изрезанными, тем хуже становилась обстановка.

Кусочки настила падали вниз, с глухим треском разбиваясь о мощённую булыжником широкую дорожку, разделявшую задний двор точно так же, как и передний, а босые ноги Джесси уже болтались в воздухе, на высоте более семи метров от земли.

«Ничего не случится, если ты упадёшь, тут не высоко...» – проносилось в голове, но страх от этого меньше не становился.

В последний момент руки обхватили мокрые спасительные перила, в последний момент ей удалось найти точку опоры и подтянуться вверх, но мокрая ладонь то и дело норовила соскользнуть, сцепленные пальцы разжаться, а земля уже маячила перед глазами где-то вдали, словно на дне глубокой темной ямы.

Превозмогая боль в дрожащих руках и поражающий страх, который сковал девушку, стискивая зубы до такой степени, что онемела челюсть, Джесси попыталась сильнее подтянуться на руках, но сделала только хуже. Нетренированные мышцы подвели, мокрая ладонь заскользила по перилам.

Девушка отчаянно замахала руками, пытаясь вернуть исходное положение, пытаясь исправить ситуацию, но было поздно.

Проехав ещё пару сантиметров, на мгновение замерев и успев издать лишь тяжёлый обречённый вздох, Джессика Эванс свалилась с края крыши, обрушившись на мощёную булыжником дорожку.