Глава 6. Дыхание
Глава 6. Дыхание
Цзиньжи носит громкий титул финансовой столицы Империи Мин Юнксу – и небезосновательно. Именно через этот город проходят крупнейшие торговые потоки, здесь закрываются основные сделки между орденами и соседней дружественной Империей Ли Цзюньши. Закрепить этот статус удалось Моу Фуцаю, возглавлявшему орден в те времена: именно он выстроил систему, сделавшую Цзиньжи главными воротами для финансовых операций.
Сейчас орденом управляет его сын, Моу Ванчжэ. Но даже при нём былое влияние стремительно тает. Никто в других крупных городах – ни в торговой Тяньшуе, прямом конкуренте, ни в учёном Линьчжоу – не принимает столичный титул всерьёз. Для них Цзиньжи – город-парадокс: минувшее величие держится лишь на старой памяти да упрямстве глав соседних орденов и старейшин пика Шицзянь. История успеха Цзиньжи для многих превратилась в сумбурную легенду, сотканную из тёмных, полузабытых договоров и внезапных взлётов, которые вызывают не уважение, а лишь неловкость и скепсис.
Среди шумных лавок, едва не задевая развешанную на шестах парчу и звенящие на ветру амулеты, пробирался мастер меча Дэцао, пятый лорд пика Шицзянь. Но мыслями он всё ещё тонул в проклятой деревне Динсян – в липкой смоле поражения.
Атаки демона были лишены изящества. В них не читалось ни стремления поразить уязвимые точки, ни намёка на подлинное боевое искусство – лишь голая, слепая мощь, безжалостно обрушивавшаяся из тени. Оставались только глухая оборона да тошнотворное, липкое чувство под ложечкой: он был не противником, с ним не сражались. С ним забавлялись. Наслаждались его беспомощностью, как кошка – трепыханьем мыши. Единственного удара хватило, чтобы повредить бóльшую часть каналов и меридианов.
Ин Байши чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Да, демон оставил его в покое. Но едва он сделал первый шаг, пытаясь восстановить дыхание, как понял: продолжать задание невозможно. Ци выходила из-под контроля, грозя отравить тело изнутри. Нужно как можно скорее возвращаться на пик Шицзянь, к целителям. Однако позволить себе вернуться в окровавленных лохмотьях… Нет. Пусть он и проиграл эту схватку, но предстать перед старшими должен с гордо поднятой головой и в подобающем облачении. Стиснув зубы, он заставил себя дойти до столицы, где можно найти сменную одежду, прежде чем падать без сил. Тщетно. Каждый шаг по столичной мостовой отдавался в висках не столько болью, сколько едким, разъедающим стыдом – воспоминанием о том, как легко, играючи, его превратили в ничто.
В памяти всплыло то, что старейшина Дин Гао был в деревне Динсян. Это само по себе уже вызывало удивление. Второй старейшина предпочитал уходить в уединение, а если и появлялся на пике, то обычно держался в стороне от других заклинателей и адептов. Да никто и не подумал бы, что старейшина Дин Гао спустится решать проблемы обычных смертных.
Но он был там. Возможно ли, что ему пришлось столкнуться с этим демоном во время уединения? Все старейшины на пике Шицзянь давно достигли Великого Вознесения. Если даже такой, как Дин Гао, вышел из уединения раньше срока и выглядел потрёпанным… Думая в этом направлении, Ин Байши почувствовал холодок по спине. Тогда этот демон – не просто нечисть среднего класса, а нечто гораздо более древнее и опасное. Бессмертное бедствие, равное по силе самим старейшинам. А он, мастер меча Дэцао, едва достигший Созревания Ядра, против такого – всего лишь пыль под ногами.
Под ногами прохожих сновал шустрый зверёк. Некоторые отскакивали от неожиданности, а другие от злости хотели наступить и пнуть наглеца. Но все как один отскакивали прочь, когда следом за рыжим хвостом мчалась чёрная змея.
На улице с благовониями было не менее шумно. Торговцы спорили о качестве продукта, что недавно завезли: в составе были сомнительные компоненты. Запах просто умопомрачительный, но безопасен ли он? Девушка, что хотела купить этот аромат, стояла в сторонке, наслаждаясь запахами. Одежда на ней скрывала большую часть тела, обнажая лишь лицо и запястья.
Перед ней встал высокий взлохмаченный мужчина, и хоть волосы были не уложены, но их золотистый блеск завораживал.
— Девушка, уверяю вас, – в янтарных глазах Хань Цюшу играли лучи солнца, – в этих духах нет ничего опасного. Этот достопочтенный разбирается в этом вопросе. Цветок был найден в горах, что подле деревни Динсян…
Молодая особа заворожённо слушала взлохмаченного наглеца. Тот тем временем потихоньку приводил в порядок свой внешний вид. Девушка засмущалась от пристального янтарного взгляда. Она не знала, какого уровня статуса человек перед ней, но его харизма цепляла.
— Эта деревня одной ногой в могиле! – здоровый мужик потянул к себе девушку и хмуро на неё посмотрел. — Чего удумала? Я на секунду отвернулся, а ты уже с чужаком решила уйти!?
Девушка опустила голову и поправила рукава, скрывая чёрную полосу на запястье.
— Не стоит на неё повышать голос. Я просто заметил нежный силуэт этой прекрасной девушки, а когда подошёл, почувствовал, как данный аромат сочетается с запахом её кожи. Он просто великолепен на ней!
Ну и льстец! Девушка потеряла дар речи. Мужчина же истолковал поведение незнакомца по-своему. Хань Цюшу открыто проявляет интерес к его женщине! И если лицо девушки краснело от смущения, то у её супруга – от злости. Замахнувшись, он нанёс удар!
Кулак просвистел впустую – Хань Цюшу, изогнувшись, пропустил удар над головой. Глаза мужчины округлились от изумления: его кулак, предназначенный наглецу, со всей силы врезался в челюсть другого человека. Тот даже не шелохнулся, лишь смотрел на Хань Цюшу тяжёлым взглядом. А сам виновник переполоха весело оглядывался через плечо.
— Ишу Цзитянь, наконец-то ты меня догнал! — Хань Цюшу игриво улыбнулся. Выпрямившись, он повернулся к застывшему позади Ишу Цзитяню. На его лице красовался красный след. Хань Цюшу тихо хихикнул. — Только посмотри! Твоё лицо такое же красное, как у той прекрасной женщины! Неужто мои речи и тебя смутили?
Если в первый раз Хань Цюшу увернулся, то от удара Ишу Цзитяня – нет. Ишу Цзитянь сбил его с ног и произнёс спокойным голосом:
— Вижу, что от моего присутствия у тебя не только лицо краснеет, но и ноги подкашиваются.
— Что-то ты совсем на взводе. Сам на себя не похож, – казалось, молчать Хань Цюшу просто не свойственно. — Слушай! Мы же знаем, сколько в тебе инь…
— Умолкни! – Ишу Цзитянь грубо оборвал чужую речь, взял за щиколотку Хань Цюшу и поволок того прочь.
Пятого лорда пика Шицзянь, как и других зевак, развернувшаяся сцена заинтересовала, но вскоре все вернулись к своим делам.
•°•°•
Тяжёлые, набрякшие влагой тучи нависли над деревней так низко, что, казалось, вот-вот раздавят её. Воздух застыл — плотный, горячий, липкий, как патока. Ни ветерка, ни движения. Даже листья на деревьях обмякли и поникли, не в силах шелохнуться в этой духоте. Зной стоял такой, что каждое дыхание давалось с трудом, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а кипятком.
Процессия медленно тянулась по пыльной дороге, и над ней не поднималось ни звука – только шарканье ног, только тяжёлое, надсадное дыхание тех, кто нёс носилки, только редкий, сдавленный кашель.
Мяо Куай стояла у края тропы, прямая до хруста в спине. Пальцы сжали чётки. Дёрнули. Ещё раз. Сухо, резко, в такт ударам в висках. Каждое движение бусины по шнурку – тупой толчок под черепом, не молитва, а счёт: ещё один, ещё один ушедший.
Ушёл из жизни Ло Гэн, сын лучшей мастерицы деревни. Пусть и не был одарён, как мать, но был старательным. Последние годы, слепой и прикованный к постели, он принял свою участь с молчаливым терпением. Теперь его тело несли на самодельных носилках. Безвольные руки беспомощно болтались из-под ткани, жёлтые, исхудавшие, с тёмными, сочащимися язвами на костяшках. Один палец зацепился за неровный край носилок, и тело дёрнулось, приняв на мгновение позу живого. Мяо Куай резко опустила глаза. Смотреть на эту пародию на жизнь было невыносимее, чем на саму смерть.
На стороне — пустота, не заслуживающая взгляда. Под сенью замер Ю Фэн: слился с серостью стволов, застыл тише мёртвых. Только взгляд провожает носилки – туда, где пыль ещё не осела. В нём самом – ни звука, ни жеста, только эта тишина, на которой, если прислушаться, всё ещё держится порядок. Чуть поодаль, вполоборота, Ши Гуан – вкопанный в землю, будто прирос. Мяо Куай не смотрела на них дольше секунды. Достаточно.
Между всеми троими – им, столпами этого умирающего мира – не было ссоры, не было даже слов. Было нечто худшее – густое, тяжёлое, почти осязаемое молчание. Оно висело в воздухе плотнее туч, пропитанное усталостью друг от друга, от ролей, от этого бесконечного дня сурка на краю могилы. Они были как три изношенных, стёртых до основания шестерёнки в одном механизме, вынужденные крутиться вместе, скрипя и проклиная каждое соприкосновение, но неспособные остановиться.
Они были костями скелета, на котором держалась вся эта медленная, изощрённая агония. Ши Гуан – ключица, приносившая хлеб, последняя нить, связывавшая деревню с миром живых за её пределами. Ю Фэн – рёбра, собиравшие воедино разбитые верования, семейные уклады и вдыхавшие в них призрак покоя, порядок, которого уже не было. Мяо Куай – жёсткий, несгибаемый позвоночник, не дававший последним скрепам разойтись в окончательный тлен, в хаос. Их существование в этих ролях было фактом, таким же непреложным и тяжёлым, как свинцовое небо над головой. Это не было просто фоном – это было крышкой гроба, под которой они все медленно задыхались, и каждый знал, что первый, кто ослабит хватку, сорвёт её, погубив всех остальных.
А Инь Лин… Инь Лин был не заклинателем, а призраком, пожирающим их последние крохи надежды. Мысль о нём вспыхнула в сознании Мяо Куай внезапно и яростно, как спазм. Этот чужак в лохмотьях, с глазами то пустыми, то полными какой-то нездешней, безумной глубины. Он бродил среди них, трогал их боль, смотрел на их смерть – и ничего не делал. Его пассивность была хуже насмешки. Она была доказательством их абсолютной брошенности. И эта бесполезность, это тихое отрицание их отчаянных ожиданий жгло её изнутри, как раскалённый уголёк, вложенный прямо под кожу. Он не давал забыться, не давал смириться. Мяо Куай чувствовала, как холодная, тошная ярость, знакомая до мелочей, медленной волной подступает к вискам, сжимая череп. Её пальцы, ещё секунду назад перебирающие чётки, непроизвольно впились в грубую ткань платья, сжали её, будто хотели разорвать. Она не замечала – или тщательно делала вид, что не замечает, – как её собственный голос, ставший за последние месяцы сухим и колючим, как стебли осенней крапивы, лишь затягивал петлю на шее у всех. Она помнила, как вчера говорила с Ю Фэном о распределении последних запасов лечебных трав – и в каждой отточенной, бесстрастной фразе слышался невысказанный, но оттого ещё более ядовитый упрёк. Ему. Его семье. Его дому. Его бессилию быть тем, кем его назначили. Она отдавала распоряжения Ши Гуану насчёт охраны амбара – и между строк, в лёгком напряжении губ, в слишком резком кивке, читалось то, о чём вслух уже боялись сказать: «Это всё из-за твоего сына. Из-за твоего проклятого, осквернённого рода. Вы принесли это на нас». И самое страшное было в том, что, глядя в потухшие глаза Ши Гуана, она понимала – он думает то же самое. И ненавидит себя ещё сильнее, чем её.
Процессия скрылась за поворотом, ведущим к старому кладбищу за холмом. От неё осталась лишь колея в грязи да гнетущая тишина, в которой теперь отчётливо слышалось тяжёлое, свистящее дыхание самой Мяо Куай. Она провожала Ло Гэна не только как староста, но и как человек, видевший, как достойно можно нести бремя немощи. Она прощалась с тем, кто даже в своём распаде сохранил остов достоинства – то самое качество, которого так остро не хватало ей самой и всему, что её окружало. И в этой мысли таилась горькая горечь: её собственная ноша казалась ей куда более постыдной. Она разжала закостеневшие пальцы. На ладони остались красные, болезненные полосы от ткани и вмятины от бусин. Следы. Ещё одни следы в этом мире, где всё живое оставляло лишь следы, чтобы их тут же стёрла грязь и время. Она подняла голову, встретившись взглядом сначала с Ю Фэном, потом с Ши Гуаном. Ни в одном из этих взглядов не было ответа. Было лишь отражение её собственной, всепоглощающей усталости. Усталости ждать чуда, которое не придёт. Усталости носить на плечах тяжесть, которая с каждым днём становится невыносимее. Усталости от самих себя.
Она медленно, будто противясь каждой мышце, повернулась и пошла прочь, в сторону своего дома, который был уже не домом, а ещё одним помещением в этом большом морге. За её спиной двое мужчин ещё секунду простояли в немом оцепенении, а потом, не глядя друг на друга, разошлись в разные стороны. Связь, державшая их, не порвалась. Она просто натянулась до предела, готовая лопнуть от первого же резкого движения. И в этом напряжении, в этом молчаливом ожидании катастрофы и заключалась теперь вся жизнь деревни Динсян.
•°•°•
Чуть постояв в объятиях, они отстранились. Ши Чанг вытер лицо краем широкого рукава, оставив на ткани тёмные влажные пятна.
— Я не знаю, что делать дальше, – прошептал он, и голос его был пустым, как высохшая скорлупа.
Инь Лин посмотрел на него спокойно, чуть наклонив голову, – и в этом взгляде не было ни жалости, ни попытки утешить. Только принятие. Как будто то, что сказал Ши Чанг, не было ни страшным, ни постыдным. Просто – было.
— У нас станок ещё не завершён, – сказал он. — Пошли закончим.
Ши Чанг поднял на него глаза. Сказать хотелось многое – но мысли не формировались в слова. Ши Чанг просто кивнул. Они пошли молча. Ши Чанг смотрел в спину заклинателя и чувствовал, как тяжесть понемногу отпускает.
Инь Лин опустился на корточки у станка, взял резец. Ши Чанг сел на пень, обхватил колени руками, смотрел на его руки, на стружку, что падала к ногам.
Инь Лин не спрашивал. Не торопил. Просто работал. И в этой тишине слова начали подниматься сами.
— Мы с Ши И… – начал Ши Чанг и запнулся.
Инь Лин чуть кивнул, не поднимая головы. Ши Чанг сглотнул.
— Мы с Ши И долго планировали. Сначала просто хотели уйти. Потом…
Он говорил. О страхе, что копился годами. О яде, который они с Ши И вливали в реку день за днём. О мелодии сестры, что сдерживала гниение, не давая людям умереть слишком быстро – чтобы успели почувствовать. Чтобы каждая секунда боли запомнилась.
Слова выходили тяжёлыми, рваными, иногда застревали в горле, но Инь Лин не перебивал. Только кивал иногда – коротко, едва заметно.
Ши Чанг замолчал. Горло сжалось так, что не продохнуть. Он смотрел на руки Инь Лина, на резец, замерший у края новой детали, и чувствовал, как имя, которое он не произносил вслух восемь лет, жжёт язык.
— Ю Фэн, – выдохнул Ши Чанг.
— Ты ведь его любил, – сказал Инь Лин тихо. — Было ли что-то, что делало тебя счастливым?
Ши Чанг закрыл глаза, и солнце сквозь листву окрасило веки в красное.
— Мы часто разговаривали у реки Сян. Он рассказывал истории. Из книг, которых у меня не было. Про далёкие моря и удивительных животных.
— Хм? — Инь Лин наклонил голову, и в его голосе прокралась лёгкая, почти невесомая усмешка. — Такие невинные. Прям не могу. А как же… ну не знаю… объятия? Прям вообще друг к другу не подходили?
— Подходили… — выдохнул Ши Чанг.
Инь Лин скосил на него взгляд, в уголке губ затаилось что-то неуловимое — то ли усмешка, то ли любопытство.
— Подходили, значит. И что, стояли лицом к лицу, смотрели глаза друг другу, пока Ю Фэн тебе вслух истории рассказывал?
— Нет! — слишком быстро выпалил Ши Чанг, чувствуя, как жар ползёт от шеи к скулам. — Не так… мы не… мы просто…
— А как?
Ши Чанг уткнулся подбородком в колени. Тишина затянулась. Инь Лин не торопил, только резец мягко поскрипывал, снимая стружку.
— Какое-то время мы просто общались украдкой.
— То есть родители не знали?
— Не знали. В курсе была только Ши И. Я с ним виделся только у реки, когда Ю Фэн прогуливал занятия. А он частенько их пропускал. В той стороне реки запрещали ходить из-за камней, что ссыпались с горы. Так что кроме нас туда никто не ходил… — выдавил Ши Чанг наконец. — А потом…
— Потом?
— Потом как-то всё так завернулось. Мы начали…
— Держаться за руки?
— Угу…
— А в губы? — спросил Инь Лин, и в голосе его не было ни осуждения, ни похабного любопытства.
Ши Чанг почувствовал, как по щекам поползло предательское тепло, а в груди что-то сжалось — от стыда, от нежности, от того, как странно легко говорить об этом с человеком, который не смотрит на тебя как на умалишённого.
— Мгм… — прозвучало в его коленях.
— И прям всё в один день?
— Нет! — вырвалось у Ши Чанга почти возмущённо, и он сам удивился этому тону.
Инь Лин поднял на него глаза. Взгляд был тёплым и чуть усталым.
— А как?
И Ши Чанг начал рассказывать. Сначала робко, сбивчиво. Потом слова полились быстрее. Он говорил о первом случайном прикосновении. О том, как они с Ю Фэном спали у реки в тени дерева. О первом поцелуе – солёном от страха, и о втором, который был сладким.
Легкость закончилась. Ши Чанг стал говорить неторопливо, пропуская слова, глотая слоги, словно стыдясь звучания тех воспоминаний. Инь Лин слушал, как высвобождается ещё один сгусток застрявшей правды.
— Я знал, что когда-нибудь всплывёт то, что Ю Фэн не ходит на занятия. Но я не думал, что его могут… – Ши Чанг не закончил предложение, сглотнув комок. — Мы по глупости оставили на теле следы. Во время наказания их, наверное, нашли.
По словам Ши Чанга, Ю Фэн публично обвинил его, выставив всё так, будто это было принуждением. Ю Фэн отрёкся от него перед всей деревней, а после вышел за Мяо Ань.