Колодец цветущей вишни

— Один… два… давай! Ты сможешь, Сакурай, — голос мамы звучал мягко, но ободряюще. Она присела на корточки и протянула ко мне руки. Её улыбка будто обнимала меня до того, как я сделал шаг.

А я… видимо, делал свои первые шаги?

Мир немного качнулся — левую ногу поставил, правую подвёл, потом снова левую… и всё, мои силы были на исходе. Ноги затряслись, и я начал заваливаться вперёд, но тёплые руки подхватили меня, прежде чем я успел поцеловать пол.

— Умница, — Мебуки засмеялась и прижала меня к себе. В её голосе звучала настоящая гордость. — Такой у меня сильный сын. Прям как папа.

Она немного покачала меня, убаюкивая, хотя я был не младенец. Это был её способ выразить любовь — и я не жаловался.

— Давай… в честь твоих первых шагов мы вместе напишем письмо папе, — сказала она, всё ещё не отпуская. — В прошлый раз он говорил, что если всё будет идти в том же темпе, то через два месяца сможет вернуться домой хоть ненадолго. На недельку отдохнуть…

Я заглянул в её лицо. Она говорила это спокойно, даже с улыбкой, но в глазах у неё что-то дрогнуло. Не плач, нет. Но… тоска. Такая, которую легко не заметит обычный ребёнок, но я то — не обычный.

— Мама… — тихо сказал я, запинаясь на слогах, — а куда папа ходит?.. И почему он так долго не возвращается?

Я сделал вид, что вопрос возник спонтанно. Хотя на деле — я прекрасно знал, где он. И почему так долго. Но ребёнок моего возраста не должен этого знать. А мне хотелось услышать — что скажет она.

Мебуки на секунду замерла. Видимо, не ожидала услышать такой вопрос от малыша, которому недавно исполнилось год и два месяца.

— Ну… — протянула она, осторожно подбирая слова, — папа у нас… работает охраной. Он шиноби, ты ведь знаешь, да?

Я кивнул. На лице — невинное любопытство, внутри — настороженность. Шиноби… слишком расплывчато и.. знакомо?Продолжай, мама.

— Он охраняет… эээ… важные места, — продолжила она, — такие как торговые пункты. Люди приносят туда еду, инструменты, одежду. Всё, что нужно деревне.

— А это… опасно? — снова спросил я, осторожно, чтобы не спугнуть её.

— Иногда, — вздохнула она, — но папа очень сильный. И умный. Он умеет быть осторожным. А ещё у него хорошие товарищи.

— Значит… папу тоже кто-то охраняет?

Она удивлённо посмотрела на меня, затем её глаза смягчились.

— Да, можно сказать и так, — прошептала она. — Они заботятся друг о друге. Как ты заботишься о своей любимой чашке, чтобы не разбилась.

— Я не хочу, чтобы папа разбился, — пробормотал я, пряча лицо в её плече.

Мебуки вздрогнула. Обняла крепче.

— И он не разобьётся, — ответила она твёрдо, целуя меня в висок. — Он обязательно вернётся домой. А пока… он хочет получать от нас письма. Он будет читать их каждый вечер и улыбаться, представляя, как ты растёшь.

— А можно я нарисую? — с надеждой спросил я. — Письмо — это сложно. А рисовать я умею!

— Конечно, можно, — улыбнулась она, поглаживая мои волосы. — Давай ты нарисуешь, как сделал первый шаг, а я напишу всё, что рассказать хочется. И подпишем вместе.

Я кивнул. Где-то глубоко внутри щемило — от знания, которое не положено иметь в таком теле. Но снаружи я был просто ребёнком. Слишком умным для своего возраста, слишком наблюдательным. И всё равно — всё ещё ребёнком.

***

На детской площадке, окружённой пыльной крошкой и звоном детского смеха, собрались женщины — матери, жёны, сестры тех, кто был на фронте. Рядом с ними ползали малыши, кто-то крепко спал в слинге, кто-то старательно делал первые шаги, а кто-то — ковырялся в песке под пристальным надзором старшей сестры. Воздух был пропитан смесью тревоги и привычки: война шла слишком долго, чтобы о ней не говорить, и слишком близко, чтобы говорить спокойно.

— Говорят, Жёлтая Молния Конохи снова появился на восточном рубеже, — заговорила стройная куноичи с густыми каштановыми волосами, укачивая малыша. — Одним броском куная он перебросил отряд из двадцати человек за линию атаки. Даже противники в ужасе бежали.

— Минато-сама? — уточнила вторая, с выразительными скулами. — Он ведь джонин наставник, да? Команда у него была… Как их… Какаши, Обито и девочка… Рин.

— Угу… — тихо кивнула Мебуки. — Но… их больше нет. Только Какаши выжил. Его напарник, Обито, кажется перед смертью он передал один свой шаринган ему. А Рин… говорят, она погибла, прикрывая его.

— А я слышала, что на самом деле это сам Какаши убил её. Типо, он сначала убил Обито, чтобы забрать его глаза, а в итоге целым остался только один. Его и взял, а девочка была единственным свидетелем, поэтому её, он тоже убил.

Женщины замолчали, переглянувшись. Эти истории знали все, даже те, кто не был близко знаком с семьёй Хатаке.

— А теперь его называют Копирующим ниндзя… — вздохнула третья. — Семнадцать техник в один бой. Я даже не знаю, гордиться им или бояться.

— Сколько им всем было? — подала голос девушка, которая до этого молчала, водя пальцем по щеке своему ребёнку. — Четырнадцать, пятнадцать?

— Меньше… — тихо сказала Мебуки. — Какаши стал чунином в шесть, джонином в тринадцать. А потом — сразу на войну.

— Это не возраст… — покачала головой одна из женщин, — Это их приговор. Их детство не просто забрали. Им даже не объяснили, что такое детство.

— И всё равно… — вмешалась куноичи в сером, — они стали символом. Мои младшие братья молятся на Какаши. Он теперь — как мечта для всех учеников академии шиноби.

— Мечта, да?… — прошептала Мебуки.

Рядом кто-то из малышей закашлялся. Женщины тут же отвлеклись: поправили одеяло, предложили воду, подтерли носик. Мир продолжал жить, как будто не рушился каждый день в нескольких километрах от этой площадки.

И всё же — взгляды у всех были одинаковые. Натянутые. Уставшие. Ждущие.