Глава 16
Лана проснулась от приятного чувства тепла и уюта. Утренняя сонливость не дала Уинтерс сразу вспомнить, что происходило с ней в эту ночь и каким образом она оказалась сейчас на этом диване. Но как только Лана приподняла отяжелевшие веки и увидела сидящего напротив Тредсона, задумчиво и немного нервно смотрящего в окно, воспоминания головокружительным потоком обрушились на нее. Она тут же закрыла глаза, так и не открыв их полностью, и, переборов желание пошевелить затекшими конечностями, осталась лежать неподвижно. Если бы Лана спросила себя, зачем решила притвориться спящей, у нее не нашлось бы ясного ответа. Возможно, ей не хотелось встречаться с пугающим взглядом маньяка, вновь обнажившего свои безмерные клыки; возможно, она уже предвкушала тошноту от его продуманной, сладостно-фальшивой речи. В любом случае, Уинтерс не хотелось возвращаться к вчерашним мыслям в компании Тредсона.
Лана надеялась, что Оливеру надоест долго сидеть около неё, и он в скором времени уйдет к Джонни или по своим делам, но вместо этого ощутила гнетущий дискомфорт от пристального взгляда на себе. Затяжного, перебирающего каждый твой миллиметр внутри и снаружи, улавливающего любое твое дрожание. Она давно успела возненавидеть его повышенную врачебную внимательность, не пропускающую мимо Оливера ни единую мелочь. Лана продолжала бы упрямо не замечать и этого, если бы мягкий, немного шелестящий голос не перебил мерное тиканье часов:
— Рад, что ты проснулась, Лана.
Эта короткая, бьющая в цель, словно стела из лука, фраза заставила ее крепко стиснуть зубы и медленно открыть глаза. Девушка приняла сидячее положение, лишь на пару секунд взглянув на собеседника. Она смотрела в сторону Тредсона, но не на него самого, что выдавало ее напряжение, подкрепляемое страхом и сомнениями. Оливер же не отрывал испытующего, выжидающего взгляда от Уинтерс, проницающего в ее душу, в сознание. Его сдержанно-холодное выражение лица приобретало легкие черты интереса, предвкушения. Тредсон ожидал от нее вопроса, на который не мог ответить, но который именно желал услышать.
— Оливер… — Лана попыталась придать своему тихому после сна голосу долю уверенности, но невольно вздрогнула всем телом. Что-то странное скользнуло между ними. Не было никакого смысла начинать издалека, они оба ждали этого разговора и одновременно не были готовы к нему, — ты собирался убить Кэтрин? Если уже не сделал этого?
— Нет, не собирался, — честно ответил мужчина. Да, он допускал эти мысли, но в действительности все решилось на импульсе. — Ты же все равно мне не веришь.
— Верно, — оборвала Уинтерс. Лицо Тредсона помрачнело, брови немного нахмурились, зрачки будто поблекли. Теперь он понял, что не было смысла затевать эту игру, пускать в ход пустые убеждения, оправдываться жалкой яростью.
Все действительно может закончиться вот так?
Они сидели молча, не слыша из-за мыслей даже оглушающего тиканья часов; каждый смотрел в противоположные стороны. Подушечки пальцев Тредсона нервно постукивали по подлокотнику. Внезапно он резко соскочил с кресла и пересел на диван почти вплотную к Лане. Она инстинктивно отшатнулась, но отодвигаться было некуда. Оливер взял ее напряженно лежащую на колене руку, не прерывая зрительного контакта. Пальцы девушки, тонкие и холодные, будто сделанные изо льда, покорно легли на его ладони. «Дрожит… неужели боится?» — промелькнуло у него в голове. Но Лана не одергивала с ненавистью руку, не морщилась от мерзких прикосновений маньяка. Возможно, волнующий трепет отдавался в ее сердце, слегка уловимый испуг отражался на лице, но совсем не животный ужас.
Уинтерс чувствовала, как в горле встал ком, внутри она вся сжалась, изо всех сил оставаясь спокойной наружно. Хотя был ли шанс скрывать эмоции от сидящего в нескольких дюймах психиатра? Его ладонь, немного огрубевшая, теплая, слабо сжимала руку Ланы, позволяя той в любое мгновение вырваться. Однако оно не наступало… Уинтерс медленно подняла глаза на Тредсона: без очков, костюма он не выглядел так строго и педантично. Взгляд, потемневший не от злости, а от глубокого отчаяния, выражал сожаление, просьбу.
— Я действительно не в силах взять себя под контроль. И я не могу надеяться на твое прощение после такого, но я хочу, чтобы ты знала, что я жалею о тех страшных вещах, которые совершил. По-настоящему жалею. Это невыносимое чувство, будто что-то давит на грудь изнутри, я не знал его прежде… — молчание, будто ему нужно отдышаться от собственных мыслей. — Извини, я с вечера не прикасался к сигаретам.
Тредсон отпустил ее руку и поднялся с дивана. Каждое его движение будто совершалось под тяжким грузом. Мужчина нащупал в кармане брюк пачку сигарет и вышел на балкон. Конечно, он мог закурить и в комнате, но одиночество сейчас необходимо было им обоим. Лане по-прежнему некуда и не с чем сбегать, но наблюдать за ней Тредсону все-таки придется. Снова… Разве это та семья, о которой мечтал Оливер? Постоянно скрываться и следить за каждым шагом Ланы, посадить на цепь и самому присесть рядышком? Доктор с размаху ударил ладонью по бетонной стене, выпустив серый дым изо рта. Чем он думал, когда оставил Лану в живых, увез из больницы? Для него нет и не будет спасения. Так зачем было начинать?
Уинтерс с некоторым облегчением дождалась, пока хлопнет балконная дверь. Желание выбежать из дома и пойти за Тредсоном равносильно боролись между собой. Он сожалел, что унизил ее, забросил в подвал, как провинившегося котенка? К чему ей эти пустые слова? «Тредсон убийца, — вновь твердила себе Лана. — Тот самый, кого ты ненавидела и могла бы придушить собственными руками. Тот, кто не просто убивал, а наслаждался чужой болью… Но ведь всё это в прошлом, Кэтрин жива?» Уинтерс хотела в это верить, верить ему. И далеко не из жалости к девушке. Лана повернулась к балкону. За темным силуэтом мужчины на небосводе сверкало раннее летнее солнце. Окна домов отражали летние блики, окрашивающие сонные улицы золотистым цветом. Тредсон пристально вглядывался в дом напротив.
***
Поток прохладного утреннего ветра колыхал занавески, впуская в комнату аромат сырости. Лана съежилась от холода и невольно открыла глаза: на часах было только семь часов утра. Бледные тучи плотно прижались друг к другу, заслонив небо кудрявыми боками, мокрая листва деревьев сгибалась под тяжестью капель недавнего дождя. Неприятно ноющее чувство тоски и тревоги мертвым грузом сдавливало грудь. Но Уинтерс не собиралась отменять сегодняшние планы из-за погоды.
Все-таки Лана была рада, что проснулась раньше Тредсона. Обычно у нее это не получалось, даже в выходные она заставала его бодрым в семь утра, хотя сама выходила, чтобы выпить стакан воды и продолжить сон дальше. Но к счастью, Оливер сильно выматывается с сыном в последнее время, так что его не смог бы разбудить даже пушечный выстрел. А Лане всего-то нужно бесшумно отпереть кабинет доктора, забрать свой паспорт из нижнего ящика стола и одолжить пару купюр у Оливера.
Уже через сорок минут по длинной, медленно оживляющейся улице шла стройная женщина в приталенном голубом платье, развевающемся на ходу, и легком белом пиджаке. Её тревогу подхватывал холодный порыв ветра, заставляющий деревья хлестать ветвями по воздуху. Небо хмурилось клубками серых туч, готовых излиться затяжным дождём. Лана направлялась твердым, но не быстрым шагом в сторону большого торгового центра. Ей действительно некуда было торопиться, ведь кассы с билетами открывались только в восемь.
Внезапный звон будильника не оставил и следа от утренней тишины и ехидно продолжал заливаться трелью над ухом упрямо спящего мужчины. Тредсон, не поднимая лица с подушки, нащупал подпрыгивающие на тумбочке часы и со злостью выключил. Он не хотел беспокоить Лану и один полночи провозился с плачущим сыном, у которого снова резались зубки. И так несколько суток подряд… Оливер натянул на плечи сползшее одеяло, но улетучившийся сон так и не вернулся. Поэтому мужчина, потянувшись в кровати, вяло поплелся в ванную.
Ощутив прилив сил после бодрящего душа, Тредсон не спеша оделся и привел себя в порядок. Благо был выходной день, новых пациентов не намечалось, а оттого доктор мог позволить себе спать хоть до девяти утра. «Хорошо, что Джонни еще не проснулся, — думал Тредсон, выходя из спальни, — и не разбудил Лану. Видимо, намучился ночью. Оставить бы это спокойствие еще хоть на пару часов». Оливер бесшумно приоткрыл дверь детской, чтобы убедиться в своей догадке. Малыш чуть слышно посапывал в кроватке, обняв плюшевого тигра. Тредсон невольно улыбнулся, на душе стало тепло и невероятно легко от одного взгляда на собственного сына. Крохотного человечка, которого он любил больше всего на свете и которому поклялся стать настоящим отцом. Тредсон еще долго не сможет простить себе, что бросил маленького ребенка ради кожи очередной жертвы, в который раз проиграл безумию. И где этот трофей теперь? Там же, где остальные части тела.
Оливер вышел в коридор и направился в сторону комнаты Ланы. Ему сильно захотелось увидеть ее, провести рукой по мягким волосам, просто посидеть рядом. Возможно, таких моментов уже никогда не будет… Мужчина медленно зашел в комнату, вот только Уинтерс внутри не оказалось. Она редко просыпалась раньше одиннадцати, потому Тредсон немного настороженно стал прислушиваться к мертвой тишине в доме.
— Лана? Ты уже встала? — раздался его громкий голос на лестнице. Ответа не последовало. — Лана?!
Стоя посреди гостиной, Оливер понял, что находится совершенно один в доме, не считая спящего сына. Подозрительные мысли ломились в голову, сердцебиение вмиг ускорилось. Лед спокойствия таял в его жилах, и накатывала новая волна растерянности и злости. Внимательный взгляд из-под сдвинутых бровей скользил по комнате, выискивая непонятно что; вешалка, на которой обычно висел летний пиджаке Ланы, теперь пустовала. Кулаки рефлекторно сжались. «Ушла? Куда? Как давно? Сбежала?» — не сдвигаясь с места, он не мог ответить себе на тот вихрь вопросов, что вздымался в свинцовой голове. На глаза попалась сложенная в несколько раз бумажка на тумбочке. Тредсон схватил ее и быстро пробежался по строчкам.
Не дочитав до конца, Оливер скомкал лист и швырнул в сторону. «В магазин ушла… за детским питанием… не хотела будить, — его губы расплывались в неестественно-безумной улыбке, из горла вырвался короткий презрительный смех, — думаешь, я поверю в эту ложь, буду смирно ждать тебя у порога? Ты еще успеешь пожалеть, что решилась на это». Тредсон моментально отыскал наверху чистую рубашку и натянул на себя. За это хоть и короткое время он успел пропустить мысль, а скорее надежду, унявшую его вспыхнувший порохом гнев. «Может, она действительно в магазине, а я стал слишком вспыльчив, — но он тут же отдернул себя. — Лана рассчитывает, что поверю любому ее слову. Она забыла, с кем имеет дело… Нужно проверить ее документы». На пути Тредсона остановили два отрывистых звонка в дверь.
Увидев в дверном глазке женщину средних лет приятной наружности, мужчина поправил воротник рубашки и открыл дверь.
— Здравствуйте, я детектив Элис Морган, — с этим словам представительница закона раскрыла перед Оливером удостоверение, в которое мужчина сосредоточенно опустил глаза. — Могу я задать Вам несколько вопросов?
Острые черты лица, большие, немного раскосые серые глаза, узкий вздернутый вверх нос придавали ее внешности особенную строгость и холод. Жгуче черные волосы были туго забраны в высокий хвост. Держалась она прямо и едва ли уступала Тредсону в росте. По ухоженным пальчикам можно было сказать, что эта женщина любит себя и знает себе цену; ее голос был тверд, тело напоминало каменное изваяние.
— Доктор Оливер Тредсон, — так же важно и не менее спокойно произнес мужчина. Когда надо, он мог обуздать кипящие эмоции и не оставить ни следа от них на своем лице. — Что-то случилось? Пройдете в дом?
— Нет, нет, это займет всего пару минут. Скажите, доктор Тредсон, вы знакомы со своей соседкой напротив, Кэтрин Уайт?
— Да. Мы общаемся, когда встречаемся на улице. Иногда заходим в гости друг к другу.
— Не припомните, когда вы видели ее в последний раз?
«Неделю назад, — быстро размышлял Тредсон, — перед тем как убить. Она пришла в разгар дня. Буденного дня… Дом слева меня уже как месяц на продаже и пустует. Справа живет больной старик, постоянно зашторивающий окна. У меня же занавески тоже были закрыты, кроме пары окон. Но с дороги в них нельзя ничего разглядеть, тем более помешает забор. Со стороны Кэтрин также нет угроз: по правую сторону живет одинокая женщина, сутками попадающая на работе, чтобы прокормить троих детей, а слева — молодая пара, уехавшая из дома еще в начале лета».
— Не помню точно. Думаю, на Дне ее Рождения, в начале весны. Может, сталкивались несколько недель назад в продуктовом магазине.
— Хорошо. А Вам не показалось ничего странного или подозрительного в поведении мисс Уайт? Она не собиралась никуда уезжать?
— Мы не близки, вряд ли Кэтрин стала бы рассказывать мне о своих планах. Странного… ничего. Она всегда выглядит улыбчивой, — Тредсон увидел две полицейские машины, припарковавшиеся во дворе у Кэтрин. Он задержал на них взгляд, оттого Элис тоже обернулась. — С ней что-то случилось? Она пропала?
— Да, предположительно около пяти дней назад. Мы только взялись за это дело и пока не можем говорить, что случилось с девушкой. Некоторые обстоятельства в семье могли побудить Кэтрин к определённым вещам, поэтому мне важны любые детали ее поведения, — на что Тредсон ответил коротким кивком. — Могу поговорить с кем-то еще? Или вы живете один?
— Моя супруга ушла в магазин, и я не знаю, когда она вернется. Ну, а наш сын еще не умеет разговаривать, чтобы передать Вам что-то, — Тредсон слегка улыбнулся; все-таки семья была идеальным прикрытием для маньяка.
— Тогда я не стану Вас больше задерживать, только оставлю свою визитку на случай, если Вы вспомните или увидите что-нибудь полезное для следствия. До свидания, — с натянутой улыбкой попрощалась посетительница.
— Всего доброго, — Тредсон захлопнул дверь и сделал глубокий вдох. Только полиции так скоро ему и не хватало.
***
— То есть как ремонт в офисе? Разве нормально, что ни одна касса не работает? — с требовательным возмущением спрашивала Лана у стоящего около выхода огромного торгового центра охранника. Рядом, в паре шагов от них, находилось помещение средних размеров с прозрачными дверьми, закрытое на большой замок с цепями. Внутри него не было ничего, кроме потрескавшихся белых стен и почти снятой напольной плитки цвета асфальта.
— Извините, мисс, здесь уже несколько недель все закрыто. Я даже телефона их не знаю, так что ничем не могу помочь.
Уинтерс хотела что-то ответить старику с посеревшими усами и маленькими голубоватыми глазками, но вместо этого раздосадовано посмотрела на закрытые двери и пошла вглубь магазина, раздражённо стуча каблуками по полу так, что охранник еще долго не мог отделаться от этого надоедливого цоканья у себя в голове. От повторного взгляда на проржавевший замок с тугими цепями Лану передернуло. По телу на долю секунды пробежались мурашки, стало зябко. Она вспомнила, как дрожащей, вспотевшей от паники рукой распиливала толстую цепь в подвале Тредсона. Как долго болели и не проходили бордовые синяки на щиколотке. Но чувствовать физическую боль было не столь ужасно, сколько понимать, что ты сидишь на привязи, как животное, твои движения ограничены, свобода отобрана. Не ты распоряжаешься собой, а кто-то другой, совершенно чужой и дикий. Лана, как бы ни старался Тредсон, никогда не сможет вычеркнуть это из своей памяти.
Большие часы наверху пробили девять утра. Уинтерс следовало бы идти домой прямо сейчас, когда был шанс застать Тредсона спящим или не вызывать его подозрений долгим отсутствием, однако она упрямо шла в сторону, противоположную выходу.
Огромный коридор торгового цента освещался множеством белых люстр. Отполированный зеркальный пол походил на кристальный лед, на котором тебя слабым ощущением охватывает тревога оступиться и неотвратимо полететь вниз в холодную пучину. Со всех сторон Лану с любопытством разглядывали безликие манекены, одетые по самой последней моде 60-70х годов. Дизайнерские платья, прямые юбки, кожаные сапоги — всё это Лана мысленно примеряла на себя, разглаживая невидимые складочки и крутясь перед огромным зеркалом. Казалось, она не была в магазинах целую вечность.
Лана понятия не имела, какие силы привели ее сюда. Она могла поклясться, что и вовсе забыла, как выходить в свет и общаться с людьми. Оставляя позади подсвеченные разноцветными огнями витрины, Уинтерс прохаживалась вдоль холла, просто наслаждаясь особенным уютом оживленной атмосферы. Люди сновали туда-сюда, кто-то уже тащил пузатый пакет с широкой маркой магазина, а кто-то с любопытством заглядывал в кошелек, ожидая либо предвкушение от новой покупки, либо возвращение домой с пустыми руками. Будто живой театр воцарился вокруг Ланы, где каждый играл свою личную роль, непредсказуемо, совершенно, и притом сам не подозревал этого.
Уинтерс могла бы обойти так весь магазин, наблюдая за оживленной суматохой и яркими красками магазинов, если бы не её всегда заостренное на мелких деталях внимание. Хотя детали в этом случае были совсем не мелкие: яркая вывеска на витрине гласила: «Всё для журналистики». И, разумеется, Лана не смогла пройти мимо из-за разрастающейся внутри ностальгии и тоске по бывшей и, несмотря ни на какие трудности и неудачи, любимой работе. Она дарила журналистке всё, развивала её упорство, волю в победе, неотступность до самого конца, потакала детскому любопытству заглянуть во все закоулки и узнать мельчайшие детали, казалось, самых ясных на первый взгляд вещей. Нет, это не было для неё работой, это было её призванием, идеально подходившим Лане, в отличие от нудной роли домохозяйки и пленницы.
Рассматривая каждый стенд, Уинтерс поначалу не находила ничего интересного, а только отдалялась мыслями в прошлые события, настолько впечатлительные и интересные, что сегодняшнюю её жизнь никак нельзя назвать настоящей жизнью, по сравнению с ними.
— Вам что-то подсказать? — раздался высокий голос за спиной, принадлежащий молоденькой студентке, уже дошедшей до должности главного продавца.
— Нет, спасибо. Я просто смотрю, — рассеянно улыбнулась Лана и кинула взгляд на стопку разлинованных блокнотов. Когда-то она даже в постели не расставалась с ними.
— Блокнотами уже мало кто пользуется. Для журналистов это прошлый век. Может, показать Вам диктофоны? Наши новые модели, конечно, нельзя полноправно назвать карманными, но в небольшую женскую сумочку они спокойно поместятся, — девушка вскрыла при посетительнице нетронутую картонную коробку, где покоилась ровная стопка плёночных диктофонов.
«Мне это не нужно», — мысленно ответила Лана, а должна была сделать это вслух и уйти. Но что-то изнутри держало её на месте, чувство, схожее с надеждой, но в разы призрачней, в разы ничтожней. Могло ли это быть верой в новую возможность добиться от Тредсона малейшего доказательства или намёка на убийства и безошибочно на этот раз передать запись в полицию? Но её заглушал страх, ярость психопата, узнавшего об этой попытке. Опять подвал? Цепи?
В эту же секунду Лане стало противно от себя самой: она поддалась ему, перестала сопротивляться. Неужели этому маньяку удалось так просто подчинить себе её волю, вписать в собственные рамки, где существуют иные законы и жестокие наказания? Она будто играла с Тредсоном в неизведанную, рискованную игру, где ты либо жертва, либо хищник. Победитель или проигравший. И любой неверный ход стоил ей жизни.
Но какой из них станет верным?