Глава 15
Оливер ехал по подозрительно пустой дороге среди ночи, окунувшись в неясные раздумья и лишь краем глаза следя за дорогой. Город утопал в глубокой, вязкой тишине. На улице не было ни души, планета будто вымерла, окунувшись в густой белый туман, похожий на дым от крепких сигарет. Подумать только, после всех зверств Тредсона интересовали окружающие пейзажи. Он заострял внимание на обыденных вещах вроде очертания домов или желтоватого света фонарей. Как человек, которого ведут на казнь, готовый прощаться с жизнью, цепляется мысленно за каждую песчинку, помогающую отвлечься, не думать о реальности. В машине, несмотря на распахнутые окна, до сих пор стоял запах сырого мяса и крови.
Кровавый Лик до мельчайших деталей помнил, как избавлялся от трупа. Десятки кусочков порубленного тела (хотя язык с трудом поворачивается даже назвать это телом) неземной красоты девушки покоятся теперь на самом дне реки в черных полиэтиленовых пакетах. Он выбросил некогда живого, как он сам, человека, будто мусор, гнилые отходы. От одного воспоминания об этом кожу обдавало морозом, а душа утопала в чем-то липком, удушающем. Ха, душа… разве она у него есть?
Обычно Тредсон уничтожал останки своих жертв механически, привычно, будто делал кофе или вел автомобиль. Без посторонних мыслей, упреков мнимой совести он расчленял похолодевшие тела, тщательно отмывал место убийства, чуть ли не вылизывая каждый дюйм помещения, и сбрасывал останки в реку или же оставлял в пустынных местах. Иногда Кровавый Лик обходился собственным камином. Внимательно, расчетливо, совершенно равнодушно. Как робот, зверь, да кто угодно. Но не человек.
Оливер не мог отвести взгляда от подрагивающих на руле пальцев. Он не хотел возвращаться домой, а оттого ехал невыносимо медленно. Время после убийства всегда было вдвойне слаще, чем сам процесс. В этот момент Оливер потягивал дорогой портвейн и перебирал в руках материал для нового абажура. Пьянящее наслаждение вкупе с ощутимой недавно властью, превосходством разливалось по венам, унося сознание куда-то в неизведанный мир. Тредсон мог лишь вспоминать эти ощущения, однако не чувствовал ничего приятного сейчас. Теперь сердце просто разрывало грудную клетку, голова наполнялась свинцом. Более того, у него зарождалось отвращение к самому себе. Чувство собственной неприязни, дикости, непонимания. Подобные мысли никогда не западали в его голову, были чем-то фатальным, экзотическим и вовсе невыносимым.
Однако речь шла не о совести, а о той, кто рискнул дважды довериться Оливеру, дать драгоценный шанс и обжечься. Лана… его идеал, его ошибка. Тредсон скорее себя на цепь посадит, чем ее, но, отпустив, также поплатится собственной жизнью. Особенно когда из новостей еще несколько месяцев будут трезвонить о пропавшей без вести девушке. Разумеется, Лана все поймет, и что тогда?
«Отвратительно, — единственное, что пришло доктору на ум, чтобы описать его состояние, — но какого черта? Конечно, человек способен в корне измениться всего лишь за год, потерять интерес к любимому делу. Но убийство невозможно сравнивать с любимым делом или блюдом; на это тяжело решиться, но еще тяжелее остановиться, тем более, если оно управляет, движет тобой. Я желал, лихорадочно бредил кожей Кэтрин, с первым прикосновением мечтал почувствовать на себе, а после содрать с ее тела. Я не должен жалеть, я нуждался в этом, не мог спать, не мог отвести мыслей. Разве возможно, что безумие и есть моя собственная иллюзия, попытка удержаться за прошлое. Может, я давно освобожден от кандалов, но продолжаю тащить их за собой».
Мысли в его голове то путались в клубок, то сбивались в мутный вихрь. Он вспоминал улыбку Ланы, обращенную к нему, смех их сына. Сладкие мечты семейной идиллии плотно переплетались с картинами изуродованных трупов женщин. Единственный пациент, которому Оливер не в силах помочь — это он сам. Он выбрал психиатрию, чтобы разобраться в себе, в своем расстройстве, но давно отступился от этой цели. Нечто сидело глубоко внутри него и росло с каждой новой жертвой, сладким привкусом запекшейся крови на губах, будоражащим чувством адреналина и тревоги вкупе с полной свободой. Что-то, что отделяло его от обычных людей, выстраивало толстую стену между ним и миром. Что-то, что молчало и не давало знать о себе теперь.
Оливер затормозил на лужайке своего дома и задумчиво посмотрел на окна. В ярости и спешке он даже не выключил нигде свет. Хорошо хоть двери запереть догадался… В следующую же секунду Тредсон вспомнил о том, что охватило его удушающей волной испуга, заставив подорваться и молнией броситься в дом. Мужчина осыпал самого себя проклятиями, пока поворачивал ключ в замке и одновременно слышал через дверь плач и крики Джонни, который пробыл несколько часов в коляске, совершенно один. К счастью, в дом Тредсон попал очень быстро и тут же увидел перед собой заплаканного, кричащего сына, который в истерике пытался выбраться из ремней коляски. Оливер тут же взял голодного малыша и крепко прижал к себе.
***
— Больной ублюдок, будь ты проклят!
Лана отчаянно стучала ладонью о дверь, хоть прекрасно знала, что по ту сторону не раздастся ни звука. Да и ей не хотелось видеть Тредсона. Ни сейчас, ни когда-либо больше. Страх, отвращение, ненависть плотным коконом оплетались вокруг ее мыслей, полностью подчиняя себе последних.
«Кровавый Лик был сожжен, но он возродится снова! И твоя кожа станет началом нового Кровавого Лика!»
«Я не смогу без тебя, Лана. Я изменился. Ради тебя, ради ребенка…»
Его слова будто эхом проносились по подвалу, отталкивались от стен и раздавались где-то за спиной. Выбившись из сил, Уинтерс съехала по двери на пол; спускаться вниз или включать свет ей совершенно не хотелось. Это место, вкусившее последние крики беззащитных девушек, пропитавшееся атмосферой, боли, безысходности, страдания, тяжелым камнем обрушивало все это на содрогающиеся плечи Ланы. Взгляд насильно вперился в белый кафельный пол: на этом самом месте лежал замороженный труп Венди. Сколько мерзких вещей Тредсон совершал с ее телом после смерти, а может, и до. Но это никогда не будет стоить и капли того, что довелось испытать Лане, в цепях маньяка или стенах психбольницы. Венди не смогла бы вообразить ничего подобного, да и не хотела. Ее волновала только своя работа, хрупкая репутация мирной школьной учительницы. Ничего бы из этого не случилось, если бы ее любовь хоть раз перевесила заботу о мнении общества и толкнула Венди вытащить девушку из Брайерклиффа. А вместо этого единственный любимый Ланой человек предал ее, растоптал ее веру в людей. Навсегда, как ей казалось…
Дыхание Ланы было прерывистым, она даже не заметила, как слезы, скопившись в уголках глаз, беспрерывным потоком скатывались по щекам. Она не знала отчего, но ей было страшно. Этот страх комом встал в горле, мешал вдохнуть сырой воздух полной грудью. Лана могла полноправно винить себя, что упустила столько возможностей убежать, скрыться от маньяка. Опасность быть найденной не оставляла Уинтерс даже в мыслях, но разве только это удерживало ее?
Будто ребенок, зажавший ладошками уши и напевающий про себя невнятную песенку, лишь бы не слышать очевидных слов собеседника, Лана отрицала и не хотела допускать других причин. «Но их вовсе не было, откуда им появиться? — слушая свое сбивчивое сердцебиение, размышляла Уинтерс. — Джонни? Я не привязана к нему так сильно. Эта наигранная забота могла превратиться в настоящую, но совсем, совсем не в любовь. Тредсона ненавидеть я не переставала никогда…» Но последние слова прозвучали в ее голове слишком слабо и неуверенно. Не столько подвал навеивал ей ужас и скорбь, сколько монстр, решивший вновь прикинуться человеком. Снова искусно подчинить ее доверие. Как бы холодно Лана не старалась относиться к Оливеру, она чувствовала растущую близость, начинала понимать его мысли, чувства. Да, она знала, что они у него есть, что еще больше отодвигало от него банальный портрет серийного убийцы. Как бы Уинтерс не вглядывалась, она не находила в его лице ту безобразно сшитую маску, не видела хищного блеска в глазах. Пока все не обрушилось.
Стоит ли говорить, что Лана увидела себя в огромных глазах той беззащитной, сжавшейся девушки. Когда Тредсон коршуном навис над ней, вцепился в шею. Кажется, еще пара минут, и Кэтрин захлебывалась бы последними слезами в этом месте… Лана на миг представила эту картину, тут же содрогнувшись всем телом.
«Он содрал бы с нее кожу, а я бы встретила его с улыбкой…»
Однако Кэтрин не выглядела перепуганной до смерти. Скорее шокированной, но к более. Она не пыталась кричать, не бросилась тут же к Лане за помощью, а воздушной, неслышной походкой выскользнула из дома. Этот факт посеял маленький росток сомнения в ее сердце. Уинтерс все больше начинала сомневаться в том, что Кэт собиралась пойти в полицию.
Могло все на самом деле произойти иначе? Ведь Лана часто замечала, как эта девушка добивается внимания Оливера, проявляет симпатию и даже ревнует его. Кэтрин своей внешностью могла привлечь любого мужчину, но мечтала оказаться на месте Ланы, совсем не подозревая всей правды о Тредсоне. Не удивительно, что его изящно сотканный образ рассудительного и обаятельного доктора разбудил трепет в ее сердце, желание не просто довериться, а отдаться в полную его власть. Это и было главной ошибкой. Потому Кэтрин могла прибежать по единственному короткому звонку Оливера. Или вовсе без приглашения…
Сбивчивые мысли наравне с ужасающими воспоминаниями выжали последние силы из Ланы. Она обреченно прижалась к холодной стене, глотая слезы. Звенящая темнота поглотила её, забивая уши ватной тишиной. В какой-то момент Уинтерс перестала бороться с усталостью и послушно погрузилась в сон.
***
«Поверить не могу, что Джонни пробыл пристегнутым в коляске больше шести часов, — думал Тредсон, покачивая в кроватке чистого и накормленного сына. — Как я смог спокойно пройти с ножом в руке и не заметить его? Хотя я выходил через заднюю дверь…»
Оливер не мог и, видимо, никогда не сможет простить себе, что оставил собственного ребенка ради убийства. Для него не существовало ничего дороже и важнее сына, но Тредсон променял его на Кровавого Лика, на потребность оборвать еще одну невинную жизнь. И сделает это снова. Он действительно мечтал, собирался стать настоящим, достойным отцом для сына, подарить свою любовь, заботу, а вместо этого бросил в одиночестве. Может, это и впрямь слишком большая и тяжелая ответственность для него, привыкшего жить только для себя. Может, Лана была права, сказав, что Кровавого Лика не остановит никто и ничто, он рожден, чтобы приносить боль. Его безумие сравнимо с зыбучими песками, которые по горло затянули Тредсона и не выпустят никогда.
Однако в бешеном гневе, когда ярость кипела в его жилах и рвалась наружу, Оливер боялся навредить Лане и думал только об этом. Тредсон запер ее не из-за злости, а чтобы уберечь от себя, от почуявшего жертву Кровавого Лика. И это могло бы стать для него крошечной каплей надежды, если бы он не знал, каково Лане вновь очутиться в этом отвратительном, настолько противоестественном для нее месте. Какие затянувшиеся раны вновь оживили на ее сердце те стены, где некогда висели орудия его пыток. Какую боль нарисовал ей крюк от бывшей цепи. Тредсон знал, чего стоила Лане каждая секунда в подвале, но что-то удерживало его в детской, не давало спуститься вниз. Страх, тревога, скребущий порыв вины. Джонни давно заснул, однако Тредсон все еще оставался в комнате.
Через пятнадцать минут мужчина спешно, хоть и без всякого желания, спустился вниз. Доктор внимательно осмотрел свое отражение в прихожей. Ни одного намека на кровь на его одежде, лишь рубашка немного помялась у воротника. Ботинки Тредсон также успел быстро почистить еще в ванной Кэтрин, но неплохо было бы отмыть их от грязи. Не должно быть даже намека, что Оливер покидал дом в эту ночь.
Зажав ключи в кулаке, Тредсон вплотную подошел к двери подвала. Он слушал, как сердце с каждым мгновением набирало темп и с болезненной силой ударялось о грудную клетку. Ему очень не хотелось представлять, какой увидит он Лану после долгих часов заточения в подвале маньяка, а потому он скорее зашел внутрь. По одному взгляду человека возможно прочитать, что происходит внутри него, какие мысли терзают сознание. Оливер очень не хотел снова видеть этот взгляд Ланы, усталый, переживший неземную боль.
Дверь приоткрылась, и желтый луч осветил по-детски свернувшееся калачиком тело Ланы. Стараясь не нарушить ее беспокойный сон, Тредсон аккуратно поднял Лану на руки и как можно тише вынес из подвала. Ему самому, как ни странно, хотелось поскорее уйти из места. Ее беззащитное тело было до того ледяным, что у Тредсона мурашки пошли по телу. Ее хотелось согреть в объятиях, прижать к себе и никогда не отпускать. Оливер оставил Лану на диване в прихожей и накрыл теплым пледом. Все-таки в нем осталась человеческая капля, перевешивающая временами кровавого монстра. Тредсон присел на корточки, вглядываясь в измученное лицо Ланы. Даже сон не сумел разгладить тревожные морщинки на ее лице. Мужчина слабым прикосновением убрал спутанные пряди с закрытых глаз и замер на мгновение. Долю секунды он не ощущал никаких чувств и мыслей, весь мир потух, как перегоревшая лампочка.
Оливер медленно наклонился к побледневшим, немного приоткрытым губам и накрыл их своими. Тредсон чувствовал, как холод от ее губ распространяется по всему телу, проходит по мышцам, костям и венам. Он желал бы полностью забрать его себе, отдать тепло Лане, но вместо этого нехотя отстранился и сел на кресло напротив.
Тредсон не собирался никуда уходить и хотел дождаться ее пробуждения, а именно первых эмоций. Если Уинтерс вновь попытается сбежать, ее нельзя оставлять одну. Оливер никуда не торопился и мог просидеть так сколько угодно, чтобы всё обдумать, придать адекватность будущим действиям, словам. Сейчас Лана понятия не имеет об убийстве, да и вообще об отсутствие Тредсона дома. Допустим, Оливеру удастся убедить ее в жестоком заблуждении, игре фантазии, из-за которой Лана вновь окунула его в прошлое и знала притом, что он не сдержит ярость. Она шла на это, когда набросилась на него с пепельницей, пусть и жутко неумело. У доктора всегда был талант мастерски переплетать шелковые нити лжи и правды между собой, вырисовывая убедительную и фантастически правдивую картину происходящего. Главное — точно поймать эмоции Ланы, оттолкнуться от ее доводов.
Тредсон мгновениями впадал в забытье. Усталость настырно брала верх над его ослабшим после бессонной ночи телом, дразня сном сознание. Оливер задремал бы, если бы вовремя не заметил, как дрогнули веки Ланы, чуть приподнимая ресницы. Это было единственное, малейшее движение, и мужчина продолжал внимательно вглядываться. В голове промелькнула мысль, что ему попросту показалось, или же Лана двинулась во сне, но напрягшиеся мышцы ее вызвали слабую улыбку на его губах.
Тредсон продолжал сидеть в том же положении, специально не отводя глаз от Уинтерс. Он знал: Лана могла пролежать так весь день, ожидая, пока он уйдет. Если же не помочь ей «проснуться».