Глава 14
Ты как зашёл в дом?! — Кэтрин чуть не выронила дымящуюся обжигающим паром кружку кофе из ослабших рук, когда увидела в дверном проёме кухни высокий силуэт Тредсона, тотчас шагнувший из тени. Его обезумевший взгляд сквозил мимо неё, а морщина между бровей рассекала лоб, точно шрам.
— Не любишь гостей? — после минутной паузы мужчина начал медленно приближаться к хозяйке дома. — Может, пригласишь на чашечку кофе?
— Почему ты здесь? Лана посмела выгнать? — она пыталась говорить с сарказмом, но неожиданно ощутила порыв страха.
Кэтрин тут же пожалела, что оставила горячую кружку на столе, неосознанно пятясь от надвигающегося мужчины. Не столько пугал факт его присутствия, сколько каменное молчание. Где-то внутри рождался непонятный первобытный страх, желание рвануть со всех сил в другую сторону.
Кэтрин оббежала глазами малюсенькую кухню и, поняв, что заходит в угол, резко обогнула круглый стол и ринулась к узкому дверному проему. Сердце заколотилось с такой скоростью, будто намеревалось выбить грудную клетку и ускакать прочь.
Тредсон схватил послушные локоны и дёрнул на себя, чуть ли не опрокидывая жертву на пол.
— Куда же ты? — навис он над съежившейся от боли девушкой. С яростной силой маньяк прижал жертву к стене, хватая за горло и перекрывая последний воздух. Не способная издать ни звука, Кэтрин забилась в его чудовищной хватке, задыхаясь и хрипя. — Разве я сказал, что мы закончили?
— Чего ты хочешь? — еле выдавила из себя Кэт, впившись ногтями в сжимающуюся ладонь Тредсона. — Отпусти… трудно… дышать.
Близость лиц распыляла внутри яд; кожу обдавало тяжелое, прерывистое дыхание монстра.
— Хочу исполнить твою прихоть. Теперь ты будешь полностью моей. До самого конца.
Жертва не успела поднять испуганных глаз на убийцу, как тот грубо сжал одной рукой золотистые пряди, оттягивая её голову вниз, и метко ударил девушку виском об угол стены. Резкая боль кинжалами впилась в голову, яркая вспышка сверкнула перед потускневшим взглядом, прежде чем Кэтрин мгновенно потеряла сознание.
Идеально очерченные губы расплылись в жадном оскале.
***
Ослепительный свет вонзился в глаза тысячью иголок. Кэтрин зажмурилась и ощутила разрывающую череп головную боль. Разноцветные круги заплясали перед глазами, а во рту пылало так, будто там разгорелось настоящее пламя. Сердце трепыхалось в груди, как загнанное животное, она пыталась прийти в себя, но сознание вновь ускользало, пресекая любые попытки подняться или хотя бы осмотреться. Вместе с пробуждением к девушке постепенно подкрадывался леденящий, тонкими иглами вонзающийся в сердце страх. Она лежала в подвале… в своём подвале, совершенно обнажённая и прикованная к громоздкому дубовому столу, который покоился здесь не одно столетие. Тугая канатная верёвка, как змея, приготовившаяся вгрызться в нервно подрагивающее тело, обвивала её конечности. Пара добротных узлов пригвоздила тощие лодыжки к крепким ножкам стола. Отчаянный крик эхом прошёлся по стенам, и звук быстрого дыхания заполнил комнату. Кэтрин, чьё сердце тяжело бухало в груди, еле приподняв голову, пыталась разглядеть тёмную фигуру мужчины, стоящего на лестнице.
— Оливер?! — охваченная дикой паникой всхлипнула Кэт, наивно отказываясь верить в происходящее. Тредсон, пожирая жадным, обезумевшим от голода взглядом, не спеша приближался к распластавшемуся телу новой жертвы.
— Ш-ш-ш-ш, — мягко прошипел маньяк, склонившись над беспомощной девушкой, — нет, не Оливер — Кровавый Лик.
Выпрямился он уже под истошный женский крик, довольно громкий для её детского голосочка. Обычно Тредсон ненавидел, когда его жертвы бессмысленно вопят. Для них это рефлекс, способ защиты… довольно бесполезный и глупый. Это лишь злило его. Однако сейчас столь забытый, невыносимый для барабанных перепонок звук напоминал неординарную музыку, причудливую трель соловья. Оливер прикрыл глаза от удовольствия и глубоко глотнул замшелый от сырости воздух, вдыхая на самом деле сладкий шлейф её страха. Он действительно жалел лишь об одной вещи, которая была как неизменная часть его самого в такие моменты, которая вселяла ещё больший ужас в сердца бедных жертв, скрывала его лицо, но открывала истинную сущность. Ему не хватало маски.
— Сволочь! Ублюдок! Отпусти меня! — изобретательные оскорбления градом сыпались Оливеру на голову, но ему было всё равно как на Кэтрин, так и на столь жалкие, отчаянные и пустые, как и её блестящая оболочка, обрывки фраз.
Девушка истошно орала, вырывалась, хрипя и брыкаясь, билась, словно раненая рыба об лёд, да ещё и с такой силой, что стол начинал покачиваться. Как и предыдущие жертвы… все до единой. Все они были скроены будто по схожему шаблону, их души были одинаково бледны, а разум тускл. Кэтрин обессилено лежала перед Тредсоном в полном его распоряжении, его власти, как игрушка, ничтожная кукла в руках искусного мастера. Но кто она такая? Всего лишь очередная фальшивая, одноразовая копия. Копия её.
— Мама? — обнадежено прошептал Оливер, снова наклоняясь к беззвучно рыдающей, давящейся собственными слезами жертве. — Мамочка…
Легким движением руки Тредсон провел холодными пальцами невидимую линию вдоль обжигающего тела девушки, скользнул вверх живота, отчего она почувствовала хаотичную россыпь мурашек, и остановился на ложбинке межу белыми грудями. Маньяк вперил ненасытный взгляд в огромные от ужаса, мокрые глаза пойманной жертвы, цвет которых напоминал сейчас мутно-бирюзовый яростно плещущийся океан, чьё незыблемое спокойствие нарушил внезапный разрушительный шторм. В них читалась мольба, призрачная надежда, а вместе с тем отвращение к монстру, который одним своим видом рушил её наивно привычный мир.
Тредсон любовался её телом, будто величайшим шедевром, картиной, старательно выведенной талантливым художником, и при самом большом желании не смог бы отвернуться. При каждом содрогании, каждом прерывистом вздохе её мышцы напрягались, выпирая ещё сильнее, каждая жилка, каждый неповторимый узор капилляров просвечивал через тонкую, чуть ли не прозрачную кожу. Мужчина полностью прислонил ладонь к груди девушки, чуть ли не с силой прижимая её к ровной поверхности стола. Раскалённое сердце билось в агонии под его рукой, норовя вырваться наружу, умчаться от этого кошмара. Настолько оно было горячим, что разливало жгучей кровью тепло по всему телу и просачивалось через кожу. Кожа… всего лишь внешний покров, но не для него. Для Тредсона она была всем: напоминанием жестокого, мрачного детства, недоступным образом матери, её заботливых прикосновений, влажных губ, целующих на ночь, её сладким молоком.
От Кэтрин не пахло резкими, дешёвыми духами, её истинный аромат слабо походил на ваниль вперемешку с мятой, непонятной свежестью. Настоящий запах её тела пьянил, зазывал полностью ощутить его, вдохнуть, слиться воедино. Этот запах пробудил в нём безумное чувство, некое подобие любви, но лишь подобие, ибо в то же время он ощущал и пламенную ненависть. Преисполненные злости мысли кружились в его голове, рождая странное, но отвратительное чувство удовольствия. Маньяк пробежался пальцами по мелким пуговицам рубашки и тотчас небрежно откинул её на подвернувшийся стул. Кэтрин резко дёрнулась в истеричном порыве, как только ощутила напряжённое дыхание у себя на шее. Тредсон прижался к ней грудью, словно полотном укрыв девушку, и наслаждался, дышал ею, слушал учащённое сердцебиение. Жертве ничего не оставалось делать, как покорно молчать, рефлекторно вздрагивая при его прикосновениях.
Раньше Кэтрин и мысли бы не допустила, что тот образованный, вежливый и до жути правильный доктор может оказаться совсем не тем человеком, за которого себя так старательно выдаёт. Её всегда привлекал Оливер, вечно задумчивый, отстранённый, непринуждённо кивающий в знак приветствия на дороге, а ей хотелось большего, хотелось его. Но теперь Кэт действительно пожалела, что приоткрыла тёмный занавес его души, за которым поджидала ещё большая тьма, утянувшая девушку, в конце концов, в свою бездну ужаса.
Тредсон опускался ниже; дотронувшись сухими губами до нежного соска, он неуверенно взял его в рот, придерживая грудь одной рукой, а другой блуждая по женскому телу. В какой-то момент он почувствовал, как из глаз скупо закапали слёзы, в голове крутилось лишь одно слово: «Мамочка». Его родная мать — вот кто должен быть на этом столе, чьё тепло должно передаваться Оливеру через прикосновения, чьё молоко он должен вкушать… Именно её кожу он должен был чувствовать своей. Но она бросила Оливера, сломав всю жизнь, создала его монстра.
Кэтрин опять беззвучно зарыдала, не в силах терпеть, она невольно выгнулась над столом, простонав от отвращения. Тредсон выпустил её из объятий и снова устрашающей скалой встал над беспомощной девушкой. Небрежно и даже раздражённо он смахнул слёзы и потянулся к скальпелю, расчетливо наметив места будущего надреза.
— Отпусти меня, прошу! Оливер, умоляю, я сделаю всё для тебя, я-я никому не расскажу о тебе… умоляю! — захлёбываясь в слезах, она отчаянно вертела головой, барахтаясь на столе в тщетных попытках освободиться. Тредсон ничего не отвечал, раздумывая о том, что раньше, непременно, усыпил бы жертву. И всего один скальпель для такой ювелирной работы ему не приходилось использовать, однако что он мог сделать, если все прошлые инструменты скинул с моста в реку. Остался лишь его любимый, самый тонкий скальпель, оборвавший вместе с Оливером не одну нечастную жизнь.
Маньяк занёс руку над левым бедром девушки, но не успел опустить, как малюсенькое помещение окутал пронзительный вопль загнанного зверя, заставивший Тредсона даже слабо отшатнуться в сторону. Он рассеянно оглянулся, с опозданием вспомнив, что подвал Кэтрин вряд ли был оснащён такой же надёжной звукоизоляцией, как его собственный, и схватил заранее найденную где-то тряпку. Грубо запихав своеобразный кляп жертве в рот, мужчина кровожадно сжал скальпель. Терпение стремительно улетучивалось сквозь него, уступая место неутомляемой жажде.
Тредсон уверенно полосонул мягкий низ живота, нарисовав аккуратный, но глубокий порез от правой острой кости таза к левой. Кэтрин в болевых судорогах выгнулась над столом, скрипя зубами и заламывая запястья. Теперь лишь смертельный хрип вылетал из её гортани, она давилась грязной тряпкой, отчего простой вдох давался тяжёлыми усилиями. Ярко-алые бусины появились в месте надреза, которые с каждой секундой становились больше, набухали, как ядовитые лесные ягоды, а потом и вовсе соединились в извивающийся шипящей змеёй кровавый поток. Маньяк равнодушно смотрел на страдания девушки, настолько безучастно, будто видел перед собой дешёвый фильм ужасов, довольно скучный и лишённый любых неожиданностей. Ему самому стало, на удивление, неприятно и жутко от своего чудовищного бесчувствия. Но останавливаться он и не думал.
Кровавый Лик провёл продольный порез от груди до кровоточащего бедра бедняги и вогнал острый скальпель в месте пересечения двух ран. Послышался громкий треск лопнувших сухожилий. Кэт протяжно заскулила, взглянув на мучителя и найдя в его взгляде лишь увлечённый интерес. Единственное, чему она могла быть благодарна сейчас, так тому, что перестала ощущать боль. Всего за пару секунд, будто кто-то повернул нужный рычажок в голове, и боль растворилась. Однако тело продолжало жечь, как в коптильной печи. Кэтрин ничего не чувствовала, зато прекрасно видела, что проделывает маньяк с её телом. Она видела кожу, свою кожу, плавно, не спеша отделяющуюся от живота, наравне с пульсирующей кровью.
Инструмент предательски выскальзывал из мокрых рук, которые уже по локти оказались алыми. Кровь забрызгала грудь Тредсона, стекая крупными каплями по торсу, попала на щёку, но он успел лишь вытереть руки предусмотрительно захваченным полотенцем и рассёк кожу на бьющихся в судорогах кукольных плечах девушки. Боль, будто стервятник, поджидала, когда жертва издаст последний вздох или попросту перестанет сопротивляться, и окутывала новой волной. Силы покинули девушку, лишь напряжённые струны нервов заставляли тело непроизвольно подрагивать. Кэт вперила затуманенный взгляд в мерцающую лампу и не видела больше ничего вокруг. Боль, агония прожигали её изнутри, оставляя рваные раны снаружи; перед глазами стоял единственный белый свет, а вокруг лишь пожирающая тьма, созданная чудовищем — его вечный плащ. Пучки пунцово-алых мышц живота почти оголились, сокращаясь и выплёскивая очередную порцию крови. Тредсон посмотрел вниз: пол напоминал огромный лепесток алой розы.
В какой-то момент слух снова пронзило отчаянное, полное мучений скуление со слабыми отголосками крика. Уже без чувств жертва, максимально выгнувшись, свалилась обратно, то ли потеряв сознание от боли, то ли навсегда скрывшись от безумных лап маньяка. Тем было лучше для Тредсона: её бесполезные ёрзанья мешали сосредоточиться на тонкой работе мастера. Да, у него не была завидного опыта, чтобы именовать себя столь громким словом, однако Оливер сосредоточенно и кропотливо относился к процессу, конечно, не без особого наслаждения.
Через полчаса перед Тредсоном лежала уже не красивая, притягивающая заворожённые мужские взгляды девушка, а изуродованный, окровавленный труп, чья застывшая гримаса выражала адскую боль и животный ужас. Оливер лишь сейчас смутно обратил внимание на противоположную стену, где висело огромное, в полный рост, зеркало с позолоченным орнаментом.
Его приковал взгляд. Этот взгляд веял чувством обречённости и холодным спокойствием. В нём совершенно отсутствовали любые эмоции. Это был взгляд убийцы. Взгляд того, кто смог забрать чужую жизнь, попросту уничтожить человека. Глаза — это зеркало души, а после такого ты утрачиваешь душу. Зеркало. Он видел этот взгляд в зеркале.
Он видел собственный взгляд.