Нерассказаные сказки
Вечер сгущался ранними зимними сумерками. Мы стояли у пустынной автобусной остановки на окраине посёлка, кутаясь в куртки и подпрыгивая, чтобы согреться. Фонарь над нами мигал, борясь с наступающей тьмой. Я поглядывала на дорогу, ожидая огней нашего «двадцать второго».
Рома, стоявший рядом, уже в пятый раз за последние полчаса повернулся ко мне, его брови были сведены в одну озадаченную линию.
— Повтори ещё раз, только медленно. Мы едем к деду Лены. Старику, который... — он понизил голос, — ...которого, по её же словам, списали в психушку после тех историй тридцать лет назад. Зачем, Сонь? Что мы там можем найти, чего мы уже не знаем от Веры?
— Вера знает лес и «как». А её дед... — я тоже заговорила тихо, украдкой поглядывая на Лену и Бяшу, которые о чём-то спорили в сторонке, — ...он видел «что». В деталях. И у него есть бумаги. Настоящие, из милиции. Лена нашла на чердаке. Там могут быть... улики. Имена. Места. То, что мы никогда не узнаем от Веры, потому что она была в лесу, а он — среди людей, которые расследовали.
— И ты веришь запискам человека, которого признали невменяемым? — в голосе Ромы звучал не скепсис, а тревога. — Это как спрашивать дорогу у того, кто сам заблудился и сошёл с ума от страха.
— А разве мы не такие же? — парировала я. — Мы тоже заблудились, Ром. И тоже на грани. Но мы ищем дорогу. Может, его бред — это просто правда, которую никто не смог переварить. Ты сам помнишь, что говорила Вера. Дети пропадали. Их находили... или не находили. А те, что вернулись, — Тихонов, мать Антона... — я замолчала, увидев, как он сжимает кулаки. Он помнил. Слишком хорошо помнил.
Неподалёку Бяша, засунув руки в карманы и топчась на месте, ворчал, обращаясь больше к мирозданию, чем к кому-то конкретно:
— Вот так всегда. «Поедем куда-то». «Сделаем что-то». А что, куда, зачем — это святая тайна. Особенно для некоторых, — он бросил выразительный взгляд на Рому. — Дружище, мы с тобой что, не на одной волне больше? Или я стал настолько неадекватным, что меня надо беречь от страшной правды про... про что, собственно?
Рома вздохнул и отвернулся, явно не желая ввязываться. Бяша был его лучшим другом, и эта ложь, это отстранение, явно давались Роме тяжело.
Я притянула Лену за рукав ближе к себе, пока парни были поглощены своим немым спором.
— Зачем ты его взяла? — прошептала я. — Он ничего не знает. И это... опасно. Для него.
Лена покусывала губу, глядя на Бяшу, который теперь с вызовом разглядывал расписание автобусов.
— Мне было жалко оставлять его одного. Он всё чувствует, Сонь. Чувствует, что мы что-то скрываем. Он злится не на то, что не знает, а на то, что его отстраняют. С ним как с ребёнком. А он... он не ребёнок. И он заслуживает если не правды, то хотя бы... не быть брошенным за забор, пока мы занимаемся «важными делами».
— Но если он узнает...
— Он не узнает. Не от нас. Мы просто... едем навестить моего странного дедушку. Который коллекционирует старые бумаги. И всё. — Лена посмотрела на меня, и в её глазах была решимость. — Я не могу отталкивать его, Соня. Не после всего. И если уж я полезла в эту яму, то хочу знать, что он где-то рядом. На берегу. На всякий случай.
Я понимала её. Та же логика заставляла меня посвящать её. Но Бяша... Бяша был другим. Он был прямым, эмоциональным, его реакции были непредсказуемыми. Скрывать что-то от него было всё равно что пытаться удержать в коробке ёжика — рано или поздно он всё выяснит и исколет всех своими вопросами и обидой.
В этот момент на дороге показались жёлтые огни. Наш автобус. Он подкатил, скрипя тормозами, и распахнул двери, выпуская струю тёплого, спёртого воздуха.
— Ну что, секретная миссия начинается? — с горьковатой иронией бросил Бяша, первым заскакивая на ступеньки. — Или хоть номер конечной скажете?
Рома тяжело вздохнул, пропуская нас с Леной вперёд.
— Конечная — город, — буркнул он. — А дальше — пешком. До психоневрологического интерната.
Бяша, уже занявший место, резко обернулся, и его лицо выразило такое смешанное чувство шока, обиды и любопытства, что я едва сдержала нервный смешок.
Я пихнула Рому локтем в бок, когда он грузно опустился на сиденье рядом. Автобус тронулся, заскрипев на кочках.
— Какой ещё интернат? — прошипела я ему на ухо, пока Бяша, ошарашенный, разворачивался к Лене с вопросами. — Мы едем в гости к родственникам Лены. Так что хорош пугать народ.
Рома хмуро посмотрел на меня.
— А что, по-твоему, там, в городе, этот его дед? На вилле живёт? Она сама говорила — психушка. Да и логично. После таких «находок» и рассказов...
— Неважно, где он живёт, — отрезала я, доставая из сумки свёрток в полиэтиленовом пакете, который дала мне Лена перед выходом. — Важно, что у него есть. И что он может сказать.
Я развернула пакет. Внутри лежала тонкая папка-скоросшиватель, потрёпанная временем, и несколько листов в грязном файле, испещрённых неровным почерком. Рома, забыв про своё раздражение, наклонился ближе.
— Это что?
— То, что Лена нашла. Папка — это, похоже, копии или выписки из милицейских дел. Того самого, тридцатилетней давности.
Я осторожно открыла скоросшиватель. Бумаги пожелтели, шрифт на машинописных листах был слепым и неровным. «Акт осмотра места происшествия...», «Протокол опроса свидетеля...», «Список пропавших без вести несовершеннолетних...». Сердце зашлось. Имена, фамилии, даты, все они были замазаны. Холодный, бюрократический язык, за которым скрывался ужас. Рома водил пальцем по строчкам, его лицо стало каменным.
— Смотри, — он ткнул в один из пунктов. — «Признаков насильственной смерти не обнаружено. Обувь и часть верхней одежды отсутствуют». И как... должно было быть у Кати, если бы не...
Он не договорил. Нам обоим стало плохо. Схема была одна и та же. Лес забирал, не оставляя следов насилия. До поры до времени.
— А это что? — Рома взял грязный файл.
Там были листы в клетку, исписанные тем же нервным, рвущимся почерком, что мы видели на обрывках у Лены. Но здесь текста было больше. И он был... хаотичным. Фразы наезжали друг на друга, некоторые слова были зачёркнуты с такой яростью, что бумага порвана в нескольких местах. Видны были кляксы — то ли от чернил, то ли от слёз, то ли от чего-то ещё.
— Записи её деда, — пояснила я. — Видишь? Большая часть замазана или перечёркнута. Думаю, он сам это сделал. Пытался стереть из памяти. Или... боялся, что кто-то прочтёт.
Рома прищурился, пытаясь разобрать уцелевшие фрагменты.
— «...не дети... зеркала... в них смотрится и выбирает...», — прочёл он вслух шёпотом. — «...маска не скрывает, а открывает... истинное лицо страха...» Чёрт, Сонь, это же...
— Это про него, — кивнула я. — Про «Всевышнего», как он его называет. И про то, как он вербует. Может, его объяснения, даже такие обрывочные, прольют свет. Скажут, как он выбирает. Или... как с ним бороться. Может, тут есть что-то, что не знает даже Вера.
Рома долго смотрел на бумаги, потом резко захлопнул папку.
— Ладно. Спросим. Но, Сонь... — он перевёл на меня тяжёлый взгляд. — В случае чего... я тебя прикрою. Выведу. Что бы там ни было.
Он похлопал себя по боковому карману куртки — привычный жест проверки своего «бабочки», складного ножика, который всегда носил с собой. Но вместо привычного твёрдого бугорка под тканью была пустота. Его лицо исказилось лёгкой паникой. Он начал ёрзать, ощупывая все карманы — грудные, боковые, задние. Лицо стало всё более разоранным.
— Чёрт... — пробормотал он. — Или потерял... или, что вероятнее, дома забыл, когда переодевался после мытья посуды. Идиотизм.
Всю оставшуюся дорогу он сидел, сжав кулаки, явно коря себя за оплошность. Нож был для него не оружием, а символом контроля, последней линии обороны. И сейчас этой линии не было.
Тем временем, с передних сидений доносился обрывчатый диалог Лены и Бяши.
— ...и он просто коллекционирует старые бумаги? — с недоверием в голосе спрашивал Бяша.
— Ну да! — слишком бодро парировала Лена. — Фанат истории посёлка. А мы... мы помогаем с систематизацией. Рома, он же, типа, с техникой... может, сканер какой придумает, чтобы оцифровать.
— А почему мы его не дома навестим? Зачем в город ехать?
— Бабушка увезла его... к врачам. На консультацию. Надолго. Поэтому он в пансионате таком, — Лена врала на ходу, и её голос звучал немного фальшиво.
— Пансионат... — Бяша протянул слово, явно не веря. — Ладно. Но если там окажется, что он собирает не бумаги, а, скажем, почки в формалине, я первый драпану. И тебя за собой потащу.
Мы ехали дальше. За окном мелькали тёмные поля и редкие огоньки дачных посёлков.
Выйдя на нужной остановке в сердце спального района города, нас встретил колючий ветер и скучный свет уличных фонарей. Я огляделась: типовые девятиэтажки, пустой сквер, тёмные витрины закрытых магазинов.
— Ну, и куда? — спросила я Лену, кутаясь в шарф.
Та достала из кармана помятый листок, явно вырванный из старой тетради, и поднесла его к свету фонаря.
— Так... Нам нужно пройти вот к тому зданию, в несколько этажей, — она показала на невзрачную бетонную коробку, похожую на офис или общежитие. — За ним... — она снова глянула в записи, — ...идти минут десять, пока не покажется больница. От неё — ещё пятнадцать направо. И должен показаться пансионат.
— «Должен показаться», — скептически протянул Рома, засовывая руки в карманы и ёжась от холода. — А если не покажется? Будем ночь по незнакомому городу шляться? И, что важнее, нас туда вообще пропустят? В психоневрологический диспансер, в семь часов вечера, компанией подростков? Скажут: «А, навестить дедушку? Проходите, конечно! Чаю принести?»
— У меня есть пропуск, — тихо сказала Лена, доставая из внутреннего кармана потрёпанную пластиковую карточку. — Бабушка оформила его на меня, когда я к нему однажды ездила с ней. Он там не в закрытом отделении, а в пансионате при больнице. Типа дом престарелых, но с наблюдением. Посещения разрешены.
— Вот это поворот, — проворчал Бяша. — Значит, всё-таки психушка. Я так и знал.
— Не психушка, а пансионат! — огрызнулась Лена. — Там просто... за ним присматривают. И всё.
— А нафига ему присматривать, если он просто коллекционер старых бумаг? — Бяша поймал её на противоречии.
Лена покраснела и, не ответив, зашагала в указанном направлении. Нам оставалось только последовать за ней.
Мы пошли. Сначала мимо безликой бетонной коробки, потом по длинной, плохо освещённой улице между гаражами и заборами. Разговаривали мало. Каждый был погружён в свои мысли. Рома шёл рядом со мной, его плечо иногда касалось моего — твёрдое, тревожное напоминание о его присутствии.
— Страшно? — тихо спросил он, не глядя на меня.
— Не знаю, — честно призналась я. — Скорее... тяжело. Как будто идешь не в гости, а на эксгумацию. Выкапывать чьи-то кошмары.
— Может, и не стоит? — в его голосе снова зазвучали сомнения. — Мало ли что он там наговорит. Может, ещё больше запутаемся.
— А может, и распутаем, — возразила я, хотя сама в этом не была уверена. — Мы уже в этом по уши, Ром. Любая ниточка — уже результат.
— Главное, чтобы эта ниточка не оказалась петлёй, — мрачно заключил он.
Показалась больница — большое, мрачное здание сталинской постройки с тёмными окнами. Мы свернули направо, как было указано, и попали в ещё более безрадостное место — узкую дорожку, обсаженную голыми, скрюченными деревьями, ведущую к ещё одному зданию. Оно было ниже, длиннее, похоже на больничный корпус или интернат. Тусклый свет горел в некоторых окнах. Над крыльцом висела вывеска с потускневшими буквами: «Городской психоневрологический пансионат №3».
Мы замерли перед чугунными воротами, которые были приоткрыты. За ними виднелся пустынный, заснеженный двор.
Зайдя внутрь, нас встретил запах — густая смесь дезинфекции, капустных щей и безнадёжной тоски. Холл был пуст и слабо освещён. Прямо перед нами — стойка администратора, за которой сидела женщина лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, застыло в вечном выражении брезгливого недовольства. Она что-то писала, даже не глядя на нас.
Лена, собравшись с духом, подошла к стойке.
— Здравствуйте. Мы приехали навестить Василия Семёновича. Я его внучка, это мои друзья.
Женщина медленно подняла на нас глаза. Взгляд был ледяным.
— Дети? Навестить? — она фыркнула. — Не положено. Во-первых, вы одни, без взрослых. Во-вторых, посторонние. — Она махнула рукой, будто отгоняя назойливых мух. — Проходимость. Идите отсюда.
— Но у меня есть пропуск! — Лена протянула ей пластиковую карточку, её рука дрожала от гнева. — Месяц назад я приходила с отцом! Никаких проблем не было!
— Тогда был отец. А сейчас — нет. Правила. — Бабка отодвинула пропуск, даже не взглянув. — Или я вызову охрану, и вас выведут. Не позорьтесь.
— Да как вы смеете! — голос Лены начал срываться. — Он мой дед! Я имею право...
— Права имеете, когда исполнится восемнадцать. А пока — нет. Всё.
В этот момент Рома, стоявший сзади, тихо, но внятно пробормотал:
— Ну что, почки в формалине, говорил? А то, похоже, здесь и формалина-то нет, один негатив в законсервированном виде.
Я толкнула его локтем, но было уже поздно — Лена от злости готова была расплакаться, а женщина за стойкой налилась праведным гневом ещё больше.
«Нужно действовать», — промелькнуло у меня в голове. Я сделала шаг вперёд, обогнала Лену и мягко положила обе ладони на холодную деревянную стойку, прямо перед женщиной. Я не стала пытаться силой вломиться в её сознание — это было опасно и грубо. Вместо этого я сосредоточилась на нашей связи — на тонкой, дрожащей нити моего внимания, и направила её не как копьё, а как тёплый, успокаивающий поток. Я вложила в свой голос всю возможную мягкость, ту, которую обычно берегла для Вики.
— Простите нас, пожалуйста, — заговорила я, глядя ей прямо в глаза. Мои пальцы слегка поглаживали стойку, будто успокаивая животное. — Мы очень далеко ехали. Лена так переживает за дедушку. Она действительно его внучка, вот пропуск, всё официально. Месяц назад она была с папой, и всё было хорошо. Мы просто хотим его на пять минут увидеть, передать гостинцы от бабушки. Мы тихие, никому не помешаем. Очень вас просим.
Я говорила медленно, вкладывая в слова не просто просьбу, а ощущение полной безобидности, законности и детской, трогательной печали. Я «протягивала» ей это чувство по той невидимой нити.
И что-то произошло. Суровые складки вокруг рта женщины начали разглаживаться. Взгляд из колючего стал рассеянным, потом... смягчился. Она будто выпила глоток чего-то тёплого. Она медленно кивнула, её рука потянулась к журналу.
— Ну... раз уж так далеко... — она прокашлялась, голос стал менее резким. — Василий Семёнович... палата 214. Второй этаж. Но только... тихо. И ненадолго.
— Спасибо вам огромное, — прошептала я, не отпуская контакт. Потом, ещё тише, почти беззвучно, но вкладывая в слова всю силу внушения, добавила: — Забудьте, что мы здесь были. Вы нас никогда не видели. И... будьте добрее. Вам же легче будет.
Её глаза на секунду остекленели, затем она медленно кивнула и снова уткнулась в свои бумаги, будто мы и правда испарились.
— Пошли! Быстро! — я схватила Лену за рукав и потянула к лестнице. Мы гурьбой рванули вверх, стараясь идти как можно тише, прислушиваясь к шагам и голосам в коридорах.
Бяша, бежавший за нами, не мог сдержать изумления.
— Что это было?! — он шипел, запыхавшись. — Она только что готова была на нас собак спустить, а ты три слова сказала — и она растаяла как масло на сковородке! Ты что, гипнотизёр? Или у тебя там, — он ткнул пальцем в мою сумку, — печеньки с допингом?
— Заткнись, Бяш, — отрезала Лена, но и она смотрела на меня с немым вопросом. Рома лишь крепче сжал мою руку — он понимал. Понимал цену такого «фокуса».
Мы добежали до второго этажа. Коридор был длинным, тускло освещённым, с закрытыми дверями. На некоторых висели таблички. Мы затаились у лестничной клетки, переводя дух. Сила, потраченная на ту женщину, отозвалась лёгкой дрожью в коленях. Но мы были внутри.
Мы затаились у лестничной клетки, переводя дух. Воздух здесь пах ещё сильнее — лекарствами, немощью и безысходностью. Я чувствовала слабую дрожь в ногах — отзвук той силы, что ушла на сглаживание острого угла с администратором. Но выбора не было. Я повернулась к Лене, стараясь говорить тише шороха наших дыханий:
— Лен, твой дед... он в палате один? Или с кем-то?
— Одноместная, — так же тихо ответила она, выглядывая из-за угла. — Бабушка специально договаривалась с главврачом и доплачивала, чтобы он был один. Боялась, что с кем-то... не поладит. Или что его кто-то напугает.
Удостоверившись, что длинный, тусклый коридор пуст — лишь из-за одной двери доносился приглушённый звук телевизора, — мы крадучись двинулись вдоль стены. Номера палат были написаны на табличках кривыми цифрами. 210... 212... И вот — 214.
Мы переглянулись. Рома кивнул, взялся за ручку. Лена нервно сглотнула. Бяша выжидающе смотрел на нас, всё ещё явно потрясённый происшествием на первом этаже.
Рома надавил на ручку и резко толкнул дверь. Мы, как стадо испуганных оленей, ввалились внутрь, запнувшись о высокий порог, и попадали друг на друга в тесном предбаннике палаты. Поднялась лёгкая суматоха, кто-то крякнул, наступив кому-то на ногу.
Позади раздался тихий, но отчётливый шорох — звук страницы, переворачиваемой дрожащими пальцами. Я подняла голову.
Палата была маленькой, почти спартанской: кровать, тумбочка, кресло качалка у окна. На кресле, подставив лицо к слабому зимнему свету, струившемуся сквозь решётку, сидел старик. Он был худой, почти прозрачный, в больничной пижаме. Седая, аккуратно подстриженная щётка усов под носом. На голове — редкие седые пряди, аккуратно зачёсанные набок, чтобы прикрыть большую лысину. Он смотрел на нас не испуганно, а с глубоким, искренним удивлением, будто мы были не подростками, а пришельцами из другого измерения. В его руках была толстая, потрёпанная книга в твёрдом переплёте.
— Леночка? — его голос был хрипловатым, но чистым, без старческой дрожи.
Лена, выбравшись из-под неловкой кучи тел, бросилась к нему.
— Деда! — она обняла его осторожно, но крепко, прижавшись щекой к его пижаме.
Старик — Василий Семёнович — заулыбался. Улыбка преобразила его лицо, сделала его моложе, человечнее. Он погладил её по голове.
— Голубушка моя... Как ты выросла. И как ты меня нашла? Бабушка знает?
— Знает, знает, всё в порядке, — затараторила Лена, отстраняясь, но не выпуская его руку. — Деда, как ты? На сколько тебя... в этот раз положили?
Василий Семёнович махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Пустяки. На обследование. Через пару недель выпишут. А там... через полгодика опять, наверное, призовут. Цикл, — сказал он, и в его глазах на мгновение мелькнула тень той самой усталой мудрости, которая бывает у людей, слишком долго живущих со своей личной войной.
Потом его взгляд перешёл на нас, застывших у двери. Он оглядел нас одного за другим: Рому с его насупленным, защитным видом, меня, всё ещё пытающуюся отдышаться, и Бяшу, который смотрел на старика с нескрываемым любопытством и лёгкой опаской.
— А это... твоя свита? — спросил он у Лены, и в его голосе звучала лёгкая, почти детская игривость.
— Да, деда, это мои друзья. Очень хорошие. Это Соня, — Лена указала на меня. — А это Рома. А это... — она запнулась, покраснела, неуверенно мотнула головой в сторону Бяши. — ...Игорь. Он тоже... друг.
Бяша, услышав своё полное имя, выпрямился и неловко кивнул.
— Здрасьте.
Василий Семёнович кивнул каждому в ответ, его внимательный, проницательный взгляд задержался на мне чуть дольше, будто что-то улавливая.
— Ну, здравствуйте, здравствуйте. Проходите, присаживайтесь... куда там, правда, — он окинул взглядом единственное кресло и кровать. — Можно на подоконник, если не боитесь замерзнуть. А ты, Леночка, зачем привела ко мне целый отряд? Неужто старика защищать от докторов собрались? — Он подмигнул ей, но в его шутке чувствовался намёк на что-то более серьёзное.
Я осторожно дёрнула Лену за рукав, переводя взгляд на Бяшу. Нам нужно было пространство для разговора. Лена, мгновенно поняв, кивнула.
— Деда, я тебе гостинцев привезла, — заговорила она слишком громко и бодро, отвлекая Бяшу. Она стала доставать из рюкзака на тумбочку свёртки: домашнее печенье, яблоки, пачку дорогого чая. — Бабушка передавала, обязательно пить с лимоном. Бяш, помоги разложить, а то я всё перепутаю.
Бяша, немного озадаченный, но радый хоть какому-то занятию, подошёл к тумбочке, и между ними завязался тихий, бытовой спор о том, куда что лучше поставить.
Я, убедившись, что они заняты, повернулась к Василию Семёновичу. Рома сделал шаг вперёд, встав рядом со мной, создавая своим молчаливым присутствием незримый щит. Я осторожно, как сапёр мину, достала из сумки полиэтиленовый пакет и развернула его на коленях старика. Перед ним легли потрёпанная папка с милицейскими штампами и его собственные, испещрённые безумным почерком листы.
Василий Семёнович замер. Его взгляд, секунду назад ясный и немного игривый, потускнел, стал тяжёлым, как свинец. Он медленно протянул руку — тонкую, с проступающими синими венами — и коснулся пальцами бумаг, будто прикасаясь к горячему утюгу или к открытой ране.
— Нашли... — прошептал он, и это было не вопрос, а горькое констатирование факта. — Нашли мой бред. Я думал... думал, что всё сжёг тогда. А нет... осталось. Как зараза.
— Василий Семёнович, — начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но без давления. — Нам очень нужна ваша помощь.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было безумия. Была глубокая, выстраданная усталость и недоверие, отточенное десятилетиями насмешек и отказов.
— Помощь? — он хрипло рассмеялся, но звук был безрадостным. — Какую помощь может дать сумасшедший старик? И зачем это вам, детки? Поиграть в страшилки? Послушать сказки психбольного?
Рома не выдержал:
— Мы не играем. И мы верим вам.
Старик скептически покосился на него, потом снова на меня.
— Верите? В это? — он ткнул пальцем в свои записи. — В бред про духов леса и детей зверей? Вас тоже, что ли, на учёт пора ставить?
Я глубоко вдохнула. Нужно было рискнуть.
— Всё, что вы видели тогда... было на самом деле. — Я говорила медленно, вглядываясь в его лицо, стараясь донести каждое слово. — И оно... оно есть до сих пор. Возможно, то, о чём вы расскажете, поможет нам. Поможет остановить это. Снова.
Наступила тишина. Только за спиной слышался приглушённый шёпот Лены и Бяши. Василий Семёнович смотрел на меня так, будто пытался разглядеть обман, розыгрыш, любую фальшь. Но в моих глазах, я знала, была только голая, неприкрытая правда нашего отчаяния. Правда, которую он, наверное, видел в зеркале много лет назад.
Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд ушёл куда-то вдаль, сквозь решётку окна, в серое зимнее небо.
— Тогда... — начал он, и его голос стал тихим, монотонным, как у человека, читающего давно заученный, страшный текст. — Тогда я был молодым ещё. Работал в лесничестве. И когда дети стали пропадать... я вызвался помогать с поисками. Все думали — сбежали, заблудились. А я... я чувствовал. Чувствовал, что лес... он не просто лес. Он был живой. И недобрый.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— Последними пропали пятеро. Искали везде. И мне... мне пришла в голову дурацкая, казалось бы, мысль. Старый детский театр, на самой окраине, у опушки. Каркасный, деревянный сарай, ещё с довоенных времён. Дети любили там играть. Если они сбежали из-за ссор, из-за страха дома... могли быть там. Я пошёл туда один. Ближе к ночи.
Он сжал руки в кулаки, и костяшки побелели.
— Они были там. Но это... это были уже не дети. — Его голос дрогнул. — Они были в масках. Страшных, самодельных, из кожи, меха, перьев. Звериные морды. И они... они разговаривали. Не как дети. Голоса были другие. Хриплые, шипящие. Они говорили о духах леса, о голоде, о силе. Я спрятался за развалинами и слушал. Они говорили, что хотят «укусить луну». Выйти за пределы человеческого. Обрести ещё большую мощь. И... бросить вызов тому, кого называли «Отцом». Тому, кто дал им эти маски, эту силу.
Василий Семёнович закрыл глаза, как будто стараясь стереть картину.
— А потом... потом пришёл Он. Я не видел его хорошо. Тень. Огромная. Холод от него шёл, будто из открытого холодильника. И они, эти... дети-маски... они взбунтовались. Кричали на него. Говорили, что больше не хотят быть пешками. Что они сами теперь сила. А Он... Он слушал. Молча. А потом... — старик сглотнул, — ...потом он счёл, что взбунтовавшаяся стая обратится против него. Попытается его поглотить. И решил уничтожить их. Не сам. Он... поджёг. Театр вспыхнул мгновенно. Сухое дерево. Чёрным пламенем. Я видел, как огонь лизал стены, как они метались внутри — уже не бунтари, а просто испуганные дети в горящих масках. Крики... — он резко оборвал себя, открыл глаза. Они были сухими и пустыми. — Крики были нечеловеческие.
Он тяжело дышал.
— В пожаре погибла вся стая. Почти вся. Я слышал, как они кричали друг на друга в последние секунды. О двух предателях. О «Зайке», которая сбежала из стаи ещё раньше. И о мальчике... «Волчонке», который предал их, сообщил о бунте «Отцу». Эти двое выжили. Их потом нашли в лесу, в разных местах. Без памяти. А в официальной версии... — он горько усмехнулся, — ...написали, что сторож уснул с сигаретой. Несчастный случай. А меня, когда я попытался рассказать правду... — он махнул рукой в сторону двери, в сторону всего этого заведения. — Вот. Считайте, вся история.
Он закончил. В палате повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Лена и Бяша замерли, слушая. История была чудовищной. Но в ней была ужасающая логика. «Отец» уничтожал вышедших из-под контроля «детей». Предатели... «Зайка» — девочка, Карина, мать Антона. «Волчонок » — Тихонов. А «укусить луну»... выйти за пределы... это было про то, к чему сейчас шли звери? Или про что-то большее?
Я смотрела на старика, на его опущенные, но не сломленные до конца плечи. Он не был безумным. Он был свидетелем.
***
Автобус трясся и скрипел на колдобинах, увозя нас из серой, давящей реальности психоневрологического диспансера обратно в наш, ненамного более светлый, но всё же родной мир. Мы уселись в самом хвосте, на длинном заднем сиденье. Впереди Бяша, всё ещё кипящий, тихо, но яростно спорил с Леной:
— ...просто скажи, что происходит! Почему к деду, которого все считают психом, тащились как на секретное задание? Почему ты там с Соней шептались как партизаны? Я что, ненадёжный?
— Игорь, не сейчас, — умоляюще шипела Лена. — Это сложно. И не про тебя. Поверь.
— Вот именно что «не про меня»! А должно быть про меня! Я же с вами! Или уже нет?
Их перепалка была фоном, далёким и неважным. Рома сидел рядом, прижавшись плечом к моему, а потом медленно, устало опустил голову мне на плечо. Его тяжёлые, тёплые волосы касались моей щеки. Он молчал долго, просто дышал, будто пытаясь стряхнуть с себя липкий налёт услышанного в той палате. Я чувствовала напряжение в его теле, слышала, как он сжимает и разжимает кулак на колене.
И вдруг, не меняя позы, не поднимая головы, он заговорил. Голос был тихим, задумчивым, обращённым больше в пространство между нами, чем ко мне.
— Сонь... а ты когда-нибудь думала о будущем? Нормальном. Просто... будущем.
Вопрос был настолько неожиданным и нелепым в контексте всего, что мы только что пережили, что я на секунду опешила.
— О будущем? Ты про... экзамены? Или куда после школы?
— Нет, — он покачал головой, и его волосы пощекотали мне шею. — Не про это. Про... ну... — он запнулся, и в его голосе прозвучала странная, почти детская неловкость. — Про детей, например. Хотела бы ты когда-нибудь... детей?
Я не смогла сдержать короткого, сбившегося смешка, в котором было больше изумления, чем веселья.
— Ром, нам по шестнадцать. Не рановато ли о таком думать? Через столько всего... — я махнула рукой, будто обводя весь автобус, весь сегодняшний день, всю нашу жизнь последних месяцев.
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза были серьёзными, без тени шутки.
— Не рано. Потому что когда мысль о будущем — это единственное, что не даёт сойти с ума от настоящего, тогда не рано. Просто... абстрактно. Представь. Вот всё закончится. Мы победим эту хрень. Вырастем. Станем взрослыми. У нас будет свой дом. Не обязательно здесь. Может, уехать куда... где лес обычный, без всяких хозяев. И... ну, дети. Маленькие, шумные. Ты бы хотела?
Я смотрела на него, и сердце сжималось от какой-то щемящей, сладкой боли. Он рисовал картину не просто мечты. Он рисовал награду. Приз за выживание. Цель, ради которой стоит пройти через ад.
— Не знаю, — честно ответила я, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. Я быстро смахнула их. — Слишком страшно даже думать об этом. Представлять что-то хрупкое, беззащитное в этом мире... после всего, что мы видели.
— А я думаю, — сказал он упрямо. — Часто. Особенно когда становится совсем хреново. Представляю, как мы их защищаем. Не так, как наши родители нас — от маньяков и плохих парней. А от... от самой тьмы. Зная, как это делать. И они будут знать. С пелёнок. Что мир не простой. Но что у них есть мы. И что мы сильнее.
Он снова прижался ко мне, и его голос стал ещё тише, интимнее.
— А какое будущее ты видишь... со мной? Вообще. Любое. Просто... со мной рядом.
Я обвила его руку своими и, глядя в потолок автобуса, позволила словам течь самим собой, как ручью из самого сокровенного.
— Я вижу... тишину. Не такую, как сейчас — тяжёлую, уставшую. А мирную. Когда не надо прислушиваться к каждому шороху за окном. Я вижу нашу комнату. Не твою или мою, а нашу. Где твои инструменты валяются рядом с моими книгами по травам. Где на столе стоит ваза с полевыми цветами, которые ты принёс. Я вижу утро, когда ты не бросаешься к окну проверять следы, а просто варишь кофе и целуешь меня в затылок. Я вижу вечера... не у Веры или у бабушки Тамары с оберегами, а просто вечера. Может, под ту же старую пластинку. Может, в полной тишине. Главное — чтобы ты был рядом. И чтобы эта связь, — я сжала его руку, — которая сейчас чувствуется как натянутый до предела трос, на котором мы держимся над пропастью... чтобы она стала просто... нитью. Прочной, неразрывной, но спокойной. Той, что не рвётся, а просто есть. Всегда.
Он слушал, не дыша. Потом выдохнул, и его дыхание было тёплым и дрожащим.
— Именно поэтому я и спрашиваю, — прошептал он. — Потому что то, через что мы проходим... это не разъединяет. Это сплавляет. Как в кузне. Жарко, больно, металл кричит... но на выходе — не два куска, а один. Цельный. Клинок. Или просто... кусок железа для дома. Не важно. Важно, что мы уже не я и ты. Мы — мы. И это «мы»... оно должно куда-то вести. Должен быть пункт «Б» на карте. Не просто «выжить». А «жить». По-настоящему. И я хочу, чтобы этим «мы» в том самом, мирном будущем, были именно мы с тобой. Что бы ни случилось.
Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах, всегда таких твёрдых и решительных, сейчас была уязвимость. И бесконечная, пугающая своей силой надежда.
— Ты со мной? До конца? Не того конца, который в лесу... а того, который вот такой, с кофе по утрам и дурацкими разговорами о детях в автобусе?
Я не могла говорить. Я просто кивнула, а потом притянула его голову к себе и поцеловала в лоб, в эти упрямые, нахмуренные брови.
— С тобой, — выдохнула я ему в волосы. — До любого конца. И особенно — до того, с кофе.
Мы сидели так, сцепившись руками, пока автобус нёс нас сквозь темноту.
***
Мы с Ромой сидели на кухне, сжимая в руках уже остывшие кружки с чаем. Тишина после той поездки, после душевного разговора в автобусе, была другой — насыщенной, мыслимой. Мы перебирали обрывки информации, как драгоценные, но пока бесполезные осколки.
— Значит, он боится бунта, — размышлял вслух Рома, чертя пальцем узор на скатерти. — Уничтожает тех, кто выходит из-под контроля. Значит, у него есть слабость. Он не всесилен внутри своей же системы.
— Но как это использовать? — спросила я. — Сказать Антону: «Эй, взбунтуйся, и он тебя сожжёт?» Или найти других его «детей» и натравить их на него? Это же... это же тоже превращает нас в монстров.
Мы упирались в тупик. История деда Лены была ключом, но не от той двери. Она объясняла прошлое, но не давала оружия для настоящего.
В комнату мягко вошла бабушка Тамара. Она несла в руках маленький глиняный горшочек с чем-то дымящимся — не чаем, а одним из её тихих, очищающих отваров. Она знала, куда мы ездили. Я, забегая домой переодеться перед поездкой, наскоро, вполголоса, выложила ей суть. Её взгляд сейчас был сосредоточенным и глубоким, как колодец.
— Ну что, следопыты, — сказала она мягко, садясь в своё кресло у печки и указывая нам на кровать. — Добыли древнюю мудрость? Рассказывайте, не таите.
Мы с Ромой переглянулись и начали. Поочерёдно, перебивая и дополняя друг друга, мы выложили ей всё. Про детский театр. Про маски-личины. Про «укусить луну» и бунт. Про ледяную месть «Отца» — пожар, уничтоживший взбунтовавшуюся «стаю». Про двух выживших предателей — «Зайку» и «Волчонка». Про то, как правда была похоронена под версией о нерадивом стороже.
Бабушка слушала, не перебивая. Её лицо было непроницаемым, но глаза, те самые, что видели столько за свою долгую жизнь, становились всё мрачнее. Когда мы закончили, в комнате повисла тяжёлая пауза.
— Так, — наконец сказала она, медленно помешивая ложкой в горшочке. — Теперь яснее картина. Один пазл встал. Он не просто собирает детей. Он выращивает из них... что-то. Воинов? Исполнителей? А когда они созревают и начинают думать своей головой... он их ликвидирует. Как садовник выпалывает сорняк.
— Но зачем ему это? — вырвалось у меня. — Для чего весь этот... цирк?
— Власть, — тихо сказал Рома. — Чувствовать себя богом. Творцом и разрушителем.
— И пища, — добавила бабушка. — Страх, боль, отчаяние... и та особенная энергия, что рождается, когда чистая душа гнётся и ломается. Это для него — пир.
Она вздохнула.
— С одной стороны, вы узнали важную вещь. Он уязвим для предательства изнутри. Это... небольшой рычаг.
— С другой стороны, — мрачно закончил Рома, — этой информацией его не одолеешь. Максимум — обидишь. Разозлишь. Заставишь быть осторожнее. Но не убьёшь. Нам нужно что-то... более фундаментальное.
Бабушка Тамара кивнула, её взгляд ушёл куда-то внутрь, в кладовые её памяти и знаний.
— Фундамент... — протянула она. — У всего есть фундамент. У дерева — корни. У реки — исток. У этой... сущности... тоже должно быть что-то, что держит её здесь. В нашем мире. Якорь. Или источник силы. То, что Вера называет «местом силы», но перевёрнутым наизнанку. Тёмное место.
— Чёрный гараж? — предположила я.
— Возможно. Но гараж — это... инструмент. Ловушка. Скорее всего, его логово, его истинное место — глубже. Там, откуда он черпает силу для всего этого. Для создания Масок, для влияния на умы, для поддержания самого себя.
Она посмотрела на нас.
— Вам нужно найти это место. Не детей его. Не его слуг. А его самого. Его сердце. Или мозг. Или то, что у него там вместо этого. Пока этот источник активен, он будет создавать новых «детей». Вырвать один сорняк — ничего не даст. Нужно отравить почву. Или... перекрыть воду, которая эту почву питает.
Мы сидели, осмысливая. Задача из «спасти Антона и остановить угрозу» превратилась в нечто глобальное и пугающее — «найти и уничтожить источник древнего зла».
— Как? — спросил Рома, и в его голосе была не растерянность, а холодная, тактическая ясность. — Мы даже не знаем, где искать.
— Начните с того, что знаете, — сказала бабушка. — Связи. Соня, ты видишь их. Эти чёрные нити от Антона, от того гаража... они куда вели? В глубь леса. К тёмному пятну на карте Зирки. Туда и нужно идти. Но не с кулаками. С умом. С подготовкой. И... — она посмотрела на меня особенно пристально, — ...с чистой душой. Потому что в таком месте тьма будет пытаться проникнуть в любую трещину. В любой страх. В любую боль. Вы должны держаться друг за друга крепче, чем когда-либо. Ваша связь — ваш главный светильник в той тьме.
Она встала, подошла к полке и взяла две маленькие, тщательно упакованные в кожу вещицы. Положила одну мне в руку, другую — Роме.
— Новые обереги. Сильнее. Они не остановят его, но могут... отвести взгляд. Дать вам несколько лишних секунд. Пользуйтесь мудро.
***
Комната была погружена в мягкий, уютный полумрак. На столе горела лампа, отбрасывая тёплый круг света, в котором я аккуратно складывала вещи, снятые после долгого дня. Каждое движение было медленным, пропитанным усталостью, но и странным, непривычным спокойствием. Мы были дома. В безопасности. Наши близкие — за стеной.
Рома лежал на моей кровати, вытянувшись во весь рост, и смотрел в потолок. Его лицо было задумчивым, но не напряжённым.
— Тяжёлый выдался денёк, — произнёс он наконец, его голос звучал приглушённо в тишине комнаты. — Но зато теперь — выходные. Можно перевести дух.
— Можно, — согласилась я, аккуратно вешая его куртку на спинку стула. — Если он, конечно, даст нам передышку.
— Ещё немного, Сонь, — сказал Рома с той самой, непоколебимой уверенностью, что всегда появлялась в его голосе, когда он что-то решил. — Ещё немного, и мы одолеем эту тварь. А там... глядишь, и другие дела найдутся. Нормальные.
Я не смогла сдержать лёгкой улыбки.
— Ты очень оптимистичный сегодня, Рома.
— Не оптимистичный. Просто... целеустремлённый. Теперь у нас есть не просто причина выжить. Есть что терять. И есть ради чего бороться. Вон ты какое светлое будущее в автобусе нарисовала, — он повернул голову и посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки. — Не дам этому будущему развалиться из-за какого-то рогатого выродка.
Я подошла к кровати, чтобы взять подушку, которую он присвоил. В этот момент его рука, быстрая и точная, как у змеи, метнулась вперёд. Его пальцы обхватили моё запястье — не грубо, но твёрдо. Я вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие, и он, используя этот импульс, ловко потянул меня на себя.
Я с лёгким «бух!» приземлилась на него, и мир на секунду перевернулся. Потом я оказалась на спине, а он навис надо мной, упёршись руками в матрас по бокам от моей головы. Его лицо было так близко, что я видела каждую ресницу, каждый крошечный шрам от старой царапины на щеке, каждую искорку в его тёмных глазах, которые смотрели на меня с такой смесью нежности, страсти и глубокого, бездонного облегчения, что у меня перехватило дыхание.
Он не стал ничего говорить. Он просто опустил голову и поцеловал меня.
Это был не быстрый, шутливый поцелуй. И не отчаянный, как в лесу. Этот поцелуй был медленным. Исследующим. Благодарным. Его губы мягко, но настойчиво двигались по моим, словно он заново узнавал каждую их кривизну, запоминал вкус. Одна его рука высвободилась и поднялась, чтобы коснуться моего лица. Большой палец провёл по моей щеке, смахнул непослушную прядь волос, потом ладонь легла мне на шею, тёплая и живая. Поцелуй углубился, стал более влажным, более требовательным, но в этой требовательности не было жадности — была жажда подтверждения. Подтверждения того, что я здесь. Живая. Его.
Я ответила ему, обвив руками его шею, впуская его дыхание в себя, теряясь в этом тепле, в этом простом, животном подтверждении жизни. Весь сегодняшний ужас, вся холодная тяжесть услышанного от старика, вся тревога — всё это таяло под жаром его прикосновений. Мир сузился до пространства этой кровати, до запаха его кожи, до звука нашего прерывистого дыхания и тихого скрипа пружин.
Когда мы наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, он не отстранился. Он просто опустил лоб на моё плечо, и его дыхание обжигало кожу через ткань футболки.
— Боже, как же я за тебя боюсь, — прошептал он в мою ключицу, и его голос был сдавленным, хриплым. — Каждый раз, когда ты куда-то идешь одна в мыслях, или когда смотришь в никуда этим своим «видящим» взглядом... мне кажется, что я вот-вот потеряю тебя снова. И на этот раз навсегда.
— Не потеряешь, — прошептала я в ответ, запустив пальцы в его густые волосы. — Я же цепкая. И у меня есть ты. Мой железный щит.
— Щит иногда чувствует себя абсолютно беспомощным, — признался он, поднимаясь, чтобы снова посмотреть мне в глаза. — Особенно когда враг не из плоти и крови. Но... но пока я чувствую твоё сердцебиение вот так, — он положил ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, — пока ты смотришь на меня этими своими невероятными глазами... я знаю, что мы справимся. Потому что мы — мы.
Мы лежали так, сплетённые, ещё долго. Говорили обо всём и ни о чём. О том, как пахнет лес после дождя. О том, как смешно фыркает Зирка, когда не хочет, чтобы её трогали. О том, какие дурацкие имена мы дадим нашим будущим детям. Разговоры были тихими, сонными, прерывались долгими поцелуями и просто молчанием, когда мы просто слушали, как бьются наши сердца в унисон.
Усталость, настоящая, глубокая, начала медленно накрывать нас, как тёплое, тяжёлое одеяло. Глаза сами закрывались. Движения стали вязкими.
— Спи, сильная девочка, — прошептал Рома, уже почти не шевеля губами. Он лежал на спине, а я устроилась на его плеча, прижавшись щекой к его груди.
— Ты первый, — пробормотала я, но сил на спор уже не было.
— Неа. Я буду спать вторым. Чтобы знать, что ты уже спишь. И что тебе ничего не снится плохого.
Я хотела что-то ответить, но слова потерялись где-то по дороге к сознанию. Последнее, что я помню, — это его рука, тяжело лежащая на моих волосах, его ровное, глубокое дыхание под ухом, и тихий, сонный шёпот:
— Люблю тебя... больше всего на свете...
***
Я вынырнула из сна, как из тёплой, густой смолы — резко, с противным, рвущим душу щелчком. Не крик, не звук — что-то другое. Что-то липкое и недоброе, что прокралось сквозь оборону сновидений и грубо выдернуло меня в реальность.
Сердце колотилось где-то в горле, беспорядочно и громко. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине дома. Она была неправильной. Не той мирной, наполненной дыханием спящих близких, а густой, давящей, словно в дом влили тяжёлый, незримый газ. И в этой тишине не хватало самого главного звука. Ровного, глубокого, чуть хрипловатого дыхания Ромы.
Сонно, ещё веря, что это игра воображения, я протянула руку туда, где он лежал перед сном. Его плечо должно быть тёплым, твёрдым, живым под моей ладонью.
Вместо этого пальцы коснулись холода.
Не прохладной простыни, а именно холода. Ледяного, безжизненного, будто здесь уже несколько часов никого не было. Я вжала ладонь в ткань, в надежде найти хоть крошечный островок тепла, оставленный его телом. Его не было. Простыня была холодна насквозь, как камень в зимнем лесу.
Тихое, детское «нет» сорвалось с моих губ.
Я вскочила с кровати так резко, что в висках ударило. В темноте комнаты вырисовывались знакомые силуэты: стол, стул, груда книг. Ромы среди них не было.
«Туалет», — лихорадочно прошептал мозг, цепляясь за простейшее объяснение. На цыпочках, как партизан на минном поле, я выскользнула в коридор. Свет под дверью в туалет не горел. Сердце ёкнуло. Я толкнула дверь — она бесшумно распахнулась, открывая пустую, тёмную кабинку. Его там не было. Только капающая вода и запах хлорки.
«Кухня. Наверное, пить захотел», — следующая мысль, уже пронизанная тонкой, леденящей жилкой паники. Я почти бегом спустилась по скрипучим ступеням на первый этаж, игнорируя холод пола под босыми ногами. Кухня была погружена в синеву лунного света, льющегося через окно. Стол был пуст. Стулья — на своих местах. Никакого силуэта у раковины, никакого звука открывающегося холодильника.
Паника, тихая и цепкая, обвила горло. Она уже не шёпотом, а нарастающим рёвом звучала в ушах.
Я носилась по дому, как заведённая марионетка. Гостиная — пуста. Кабинет бабушки — дверь приоткрыта, внутри тишина и бархатный мрак. Даже заглянула в чулан — только запах старых яблок и пыли. Везде пустота. Гулкая, ненормальная, пожирающая пустота.
Сердце сжалось в ледяные тиски, будто кто-то запустил руку в грудь и с силой сжал этот трясущийся комок плоти. По спине, под тонкой футболкой, пробежал холодный пот, обдав всё тело леденящей дрожью.
«Ушёл домой. Просто ушёл домой», — попыталась убедить себя последняя, отчаянная мысль. Но я тут же горько, почти истерично усмехнулась ей. Нет. Никогда. Не после сегодняшнего. Не после того, как мы... Он бы не ушёл. Не молча. Он бы разбудил, сказал бы что-то, оставил бы записку, на худой конец. Это был не он. Это было против всех его правил, против его сути.
Я замерла в прихожей, в эпицентре нарастающего кошмара. Мои глаза, привыкшие к темноте, выхватывали детали. Вешалка. На ней не висела его поношенная, тёплая куртка с подкладкой. На полу, у двери, не стояли его грубые, немного разбитые ботинки. На полке не лежала его черная шапка.
Пустота. Зияющая, как рана.
А дверь... Дверь в сени была приоткрыта. Узкая, чёрная щель, в которую сочился ночной холод. Он лизал мои босые ноги, поднимался по ногам, забирался под футболку — колючий, неумолимый. Не было даже сквозняка — было ощущение, что холод сам тянется из этой щели, как дыхание открытого морозильника.
Я не помню, как подошла к двери. Ноги двигались сами, отказываясь слушать кричащий разум. Я толкнула тяжёлую деревянную створку. Она бесшумно распахнулась, подчиняясь моему дрожащему усилию. Деревянные половицы террасы были ледяными, обжигающими ступни. Я вышла.
Морозный воздух ударил в лицо, словно оплеуха. Я не обратила на него внимания. Мои глаза метались по тёмному двору, выхватывая из мрака знакомые контуры сарая, забора, голых ветвей яблони. Никакого движения. Никакой тени, похожей на высокую, сутулящуюся фигуру.
Калитка... Калитка в заборе была распахнута настежь. Она болталась на одной петле, будто её откинули с такой силой, что железный штырь вырвало из земли. Чёрный прямоугольник выхода в ночь зиял передо мной, как провал в иной, тёмный мир.
Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. От холода. От ужаса. От полного, парализующего непонимания. Что делать? Куда бежать? Кричать? Но голос застрял где-то в спазмированном горле, выдав лишь хриплый выдох.
И тогда... тогда я почувствовала взгляд.
Это не было чем-то видимым. Это было ощущением, вползающим под кожу, в кости, в самый мозг. Ощущением тяжёлого, пристального, безраздельного внимания. Оно легло на меня всей своей невыразимой массой, как пласт мокрого, ледяного войлока, пригвоздив к месту.
Медленно, против воли, будто мою голову поворачивала чужая, огромная рука, я обернулась.
В сторону леса.
Лес в эту ночь был не просто тёмным. Он был уродливым. Массивным, бесформенным сгустком черноты, который втягивал в себя слабый свет звёзд и не отдавал ничего взамен. Деревья стояли как кривые, искалеченные стражи, их ветви — как скрюченные пальцы, вцепившиеся в свинцовое небо.
И там. У самой кромки, где заканчивалось поле и начинался мрак, стояло Оно.
Я не видела деталей. Только силуэт, ещё чернее, чем ночной лес за его спиной. Высокий, неестественно прямой, с массивными, искажёнными плечами, рогами. Никаких глаз не было видно, но я знала — он смотрит прямо на меня. Его внимание было физическим шрамом на моём сознании, ледяным сверлом, вонзающимся в лоб.
И в этот миг, под этим невыносимым взглядом, в моей голове что-то щёлкнуло.
Не мысль, а озарение. Ужасное, окончательное, кристально ясное.
Холодная простыня. Распахнутая дверь. Пустая вешалка. И этот... этот взгляд из тьмы.
Пазл сложился. С мерзким, идеально подогнанным звуком, от которого заныли все зубы.
Рома пропал не просто так. Не ушёл.
Его забрали.
Это Он. Эта тварь из кошмаров, паук в центре своей ледяной паутины. Это Он протянул свою длинную, костяную лапу через порог моего дома и украл его. Унёс в свою чёрную чащу. Забрал то, что было моим светом, моим якорем, моим... всем.
И тогда ужас внутри меня переплавился. Свернулся в маленькое, раскалённое докрасна ядро. И взорвался.
Тиски на сердце лопнули, уступив место чему-то новому. Чему-то первобытному и яростному. Я перестала дрожать. Мой взгляд, полный слёз секунду назад, высох и стал острым, как лезвие. Я впилась глазами в тот тёмный силуэт у леса, и внутри зазвучал один-единственный, оглушительный, рвущий глотку внутренний вопль:
КАК ПОСМЕЛА ЭТА МРАЗЬ ТРОНУТЬ РОМУ?!