Поглощение
Я ворвалась в комнату не как человек, а как ураган, слепой и разрушительный. Мозг отказывался думать, действовали только инстинкты. Руки сами выхватили из груды тёмных вещей первые попавшиеся джинсы и тяжёлый, колючий свитер. Я натянула их на дрожащее от холода и адреналина тело, почти не чувствуя ткани. Взгляд упал на полку у кровати, где в коробочке из-под чая лежали бабушкины амулеты — те самые, первые, сплетённые ещё в ту пору, когда мир казался просто несправедливым, а не буквально населённым чудовищами. Я сгребла их в горсть, и тёплая древесина, плетёная трава и гладкие камушки впились в ладонь, обещая защиту, которой я уже не верила, но отчаянно цеплялась.
Пулей вылетев из комнаты, я ворвалась в спальню к бабушке. Дверь с грохотом ударилась об стену.
В темноте над кроватью что-то встрепенулось, забилось в панике. Резкий, пронзительный крик и тревожный шелест мощных крыльев разрезали тишину. Зирка, спавшая на спинке кровати, в ужасе взметнулась к потолку, её золотистые глаза в темноте горели, как два испуганных уголька.
— Соня?! — хриплый, полный сна голос бабушки Тамары прозвучал мгновенно. Она приподнялась на локте, и в свете, падающем из коридора, я увидела её лицо — морщинистое, сбитое с толку внезапным пробуждением, но уже напряжённое, готовое к беде. — Детка, что случилось? Ты как привидение...
— Его нет! — выпалила я, и мой собственный голос прозвучал чужим, срывающимся на визг. — Ромы нет, бабушка! Он забрал его! Он стоит у леса, смотрит! Он его украл! Мне нужно... мне нужно бежать!
Я повернулась, чтобы кинуться обратно в коридор, но её рука, сухая и цепкая, как корень, схватила меня за запястье.
— Стой! Опомнись, дитя! Куда ты одна, ночью?! — её голос креп, в нём проступал не приказ, а животный, родной страх. — Это ловушка! Он же этого и ждёт! Нельзя так, голубушка, подожди, соберёмся, подумаем...
Но её слова доносились до меня как сквозь толстое стекло. В ушах стоял тот самый, одинокий вой паники, перекрывающий всё. Я вырвала руку, не глядя на её расширившиеся от ужаса глаза, на протянутые ко мне пальцы. Единственное, что имело значение, — это щель открытой двери и холод, тянущийся из прихожей. Он уводил его туда. В лес. Каждая секунда была песчинкой, утекающей в бездну.
— Я не буду ждать! — бросила я в пространство и выпорхнула в коридор, оставив её одну в темноте со стучащей у окна испуганной орлицей.
В прихожей я налетела на старый дисковый телефон. Пальцы, не слушаясь, тыкали в кнопки с цифрами. Номер Лены я знала наизусть. Пока в трубке раздавались длинные, бесконечные гудки, я натягивала на голову чью-то шерстяную шапку, засовывала ноги в ботинки, накидывала первую попавшуюся куртку — тяжёлую, пахнущую дымом и лесом.
Наконец, хруст, и в трубке послышался сонный, раздражённый голос:
— Алло? Соня? Неужто решила так отомстить за вчерашнее? — Лена хмыкнула, но в её голосе уже не было смеха, а только усталое недоумение.
— Лен, — мой голос прозвучал хрипло и страшно ровно. — Он украл Рому. Тот, с кем мы боремся. Хозяин. Он забрал его из дома.
На том конце провода повисла мёртвая тишина. Потом я услышала, как Лена резко привстала, скрипнула пружина кровати.
— Что... что ты говоришь? Украл? Как? Сонь, ты в порядке? Может, тебе...
— Я в полном порядке, — перебила я, и это была правда. Я была насквозь пропитана ледяной, кристальной яростью, которая и была сейчас моим порядком. — Я иду за ним. Я просто... я просто хотела, чтобы ты знала. Куда я ушла. На всякий случай. Твоя помощь мне не нужна. Не звони никому. Не делай ничего.
— Ты сошла с ума! — в её голосе вскрикнул чистый, неконтролируемый страх. — Одна?! Ночью?! Ты же не дойдёшь! Он тебя... он тебя просто... Соня, послушай меня! Не надо! Я сейчас разбужу Бяшу, мы...
— Нет, — отрезала я тихо, но так, что, кажется, по проводу пробежала искра. — Оставайся дома.
Я положила трубку. Её голос, полный ужаса и протеста, оборвался на полуслове. Телефонный аппарат жалобно запищал. Мне было всё равно.
На кухне, в ящике со столовыми приборами, блеснуло лезвие. Небольшой, крепкий нож для чистки овощей. Я схватила его, обмотала лезвие кухонным полотенцем, чтобы не пораниться, и сунула за голенище ботинка. Холодный металл прижался к ноге, обещая хоть какую-то, пусть иллюзорную, точку опоры в этом безумии.
Я распахнула входную дверь. Ночной мороз ударил в лицо, словно оплеуха из другого мира. Последний островок тепла, запаха дома и бабушкиных трав остался за спиной. Я шагнула в ночь.
И побежала.
Не думала, куда. Ноги сами понесли меня прочь от дома, через двор, к чёрному провалу распахнутой калитки. В голове не было карты, был только компас — острая, режущая боль где-то в груди, нить, тянущаяся из моего сердца куда-то вперёд, в темноту. Я призвала их — те самые золотистые нити, что спасали меня не раз. Я не просила, я требовала, выкрикивая их в тишину своей волей.
И они отозвались.
Не как прежде — нежно и осторожно. Они вырвались из темноты вокруг меня, как всполохи холодного пламени, яркие, трепещущие от ярости. Они вились вокруг моих ног, опережали меня, летели вперёд, в снежную целину. И там, где они касались снега, тот расступался, уплотнялся, превращаясь в твёрдую, ровную тропу. Они выхватывали из мрака кочки, корни, выбоины, освещая путь призрачным, мерцающим сиянием. Бежать по этой волшебной дорожке было неестественно легко, будто сама земля помогала мне, подталкивала вперёд, жаждала, чтобы я догнала.
Сверху, сквозь рёв ветра в ушах, донёсся ещё один звук — не земной, а гордый и яростный. Орлиный крик, пронзающий ночную высь. Я подняла голову. На фоне редких звёзд чётким тёмным силуэтом прорезала небо Зирка. Она не летела — она мчалась, мощные взмахи крыльев рвали воздух. Она не смотрела на меня. Её взгляд был устремлён туда же, куда вели мои нити, вперёд, в сердце леса. Она не спрашивала, не сомневалась. Она просто шла со мной в атаку.
Пока я бежала по этой светящейся тропе, ведомая незримой боли и ярости, внутри меня поднималось что-то новое. Не просто страх. Не просто отчаяние.
Это была Ярость.
Она не горела, как огонь. Она была холодной, как лезвие того ножа у моей ноги, и тяжёлой, как свинец. Она наполняла каждую клетку, выжигая остатки сомнений, страха, даже разума. Она поднималась из самых глубин, из того тёмного колодца, куда я сбрасывала все ужасы последних месяцев. И она ломала что-то внутри. Что-то важное и хрупкое — последнюю перегородку, отделявшую Соню, просто испуганную девчонку, от кого-то другого. Ярость переплавляла меня, ковала заново, и я чувствовала, как меняются сами кости, как иначе бьётся сердце, как зрение становится острее, а слух улавливает не только вой ветра, но и далёкий, противный шепот леса.
Я не понимала, что это. Я не могла это объяснить. Это была просто сила. Дикая, необузданная, готовая разорвать всё на своём пути. Она была страшной. Но в эту секунду она была единственной, что у меня оставалось. Моим топором, моим щитом, моим криком в ночи. Я бежала, впитывая её, становясь её воплощением, по светящейся дороге, проложенной моей болью, в самое чрево тьмы.
Лес не впустил меня — он поглотил.
Словно гигантская чёрная пасть, он разжался на краю поля, и я, не сбавляя безумного темпа, влетела в его глотку. Тьма сомкнулась за спиной, мгновенная и абсолютная. Даже светящиеся нити, что неслись впереди, не могли разорвать её плотную ткань, они лишь выхватывали из мрака искривлённые стволы, будто израненные спины, и сплетения ветвей, похожие на скрюченные пальцы, жаждущие ухватиться за добычу.
Всё дальше. Всё глубже. Моё дыхание рвалось из груди клубами пара, но я не чувствовала усталости. На её месте была та самая сила. Она росла в груди не как пламя, а как ледяная опухоль, прорастающая кристаллами в плоть и кости. Она прожигала изнутри холодом, от которого сводило челюсти и мутило в желудке, но она же и толкала вперёд, придавая ногам пружинистость стали, а сердцу — мерный, нечеловечески спокойный ритм убийцы.
Нити, мои верные проводники, тоже менялись. Их чистый, тревожный золотой свет начал мутнеть, наливаться густотой. Они переливались, как старая кровь на позолоте, становясь зловещими злато-бордовыми прожилками в темноте. Теперь они были похожи не на путеводные огни, а на воспалённые вены самой ночи, на нити самой моей ярости, материализовавшиеся и ведущие меня к её источнику. Мне было не до них. Мои мысли, точнее, единственная мысль, что пульсировала в такт шагам, была сведена до примитивной, животной формулы: Рома. "Отец". Забрал.
И с каждым шагом я всё острее чувствовала его. Не глазами, не ушами. Всем нутром. Как приближение к эпицентру чудовищного давления. Воздух становился гуще, тяжелее, им было трудно дышать — он был пропитан запахом влажной земли, старой крови и чего-то кислого, металлического. Сила Хозяина висела в пространстве, как статическое электричество перед грозой, от которого волосы на моих руках вставали дыбом под курткой, а зубы начинали ныть. Ещё немного. Совсем немного.
«Добегу. Убью. Своими же руками. Вырву сердце. Запихну ему в глотку. Посмотрю, как гаснут эти пустые глазницы».
Желание было таким физическим, таким вкусным и горьким на языке, что я почти почувствовала солоноватый привкус крови — его или своей, было уже неважно.
И вдруг деревья расступились.
Не плавно, а резко, будто чёрный занавес дёрнули в стороны. Я вылетела на поляну, и моя левая нога, не сбавившая безумной скорости, споткнулась о правую. Я не упала — меня швырнуло вперёд, и я тяжело рухнула на колени и ладони прямо на границе мрака леса и открытого пространства. Рот заполнил вкус снега, грязи и той самой, теперь уже невыносимой, сладковатой гнили.
Запах ударил в нос, заставив задохнуться. Не просто запах разложения. Запах смрада. Тяжёлого, удушливого, как испарения от гниющего болота, смешанные с дымом сожжённых костей и древней, заплесневелой печалью. Он въедался в кожу, в волосы, в лёгкие.
Я подняла голову, выплюнув комок снега.
Злато-бордовые нити, что вели меня, теперь не уходили вперёд. Они вились вокруг меня плотным, трепещущим кольцом, как разъярённый рой светлячков, окрашенных в цвет запёкшейся крови. Их свет падал на поляну, и он был недостаточным, чтобы осветить её всю, но достаточно ярким, чтобы я увидела.
Поляна была круглой, неестественно ровной, будто выжженной кислотой. Снег здесь был серым, утоптанным. В самом центре, в пятне самого густого мрака, что даже мои искажённые нити не могли развеять, стоял Он.
"Отец".
Не просто силуэт теперь. Я видела детали, от которых кровь стыла в жилах, а ярость в груди взвыла на новой, пронзительной ноте. Высокий, скрюченный, будто его спина не могла выдержать тяжести собственного существования. Что-то тёмное и рогатое венчало его голову. Плечи были неестественно широкими, угловатыми. Он не двигался. Он просто стоял, впитывая в себя весь свет и весь ужас этого места, являясь его живым, дышащим фокусом.
И рядом с ним, всего в нескольких шагах, на боку, лежала другая фигура.
Рома.
Он не был привязан. Он просто лежал на земле, в неестественной, скомканной позе, одна рука вывернута за спину, лицом в серый снег. Он не двигался.
Всё во мне перевернулось. Ярость, холод, сила — всё сжалось в один тихий, леденящий узел под ложечкой. Мир сузился до этой неподвижной фигуры в куртке, которую я сейчас накинула на себя, до его растрёпанных волос, слипшихся от снега.
Я прислушалась. Не ушами. Всем, чем только могла. Протянула к нему тончайшую дрожащую нить своего сознания, ту, что училась чувствовать связи.
И... ощутила.
Слабый, едва заметный, но живой трепет. Искру. Тепло. Биение сердца, глухое и замедленное, но биение!
Он жив.
Слова не звучали в голове. Это было глухое, всепоглощающее чувство, хлынувшее из самой глубины души, смесь такого невыразимого облегчения, что мир поплыл перед глазами, и новой, ещё более острой боли — от того, что он лежит там, в грязи, рядом с этим чудовищем.
«Жив. Боже, милостивый, всем святым, всем силам света и тьмы, спасибо. Жив.».
Я была готова встать на колени не от слабости, а от этого всесокрушающего чувства. Готова заплакать, закричать, молиться. Этот миг надежды был ярче и страшнее любого отчаяния.
Но его оборвал голос.
Он пришёл не с того места, где стояла тварь. Он пришёл со всех сторон сразу, рождённый самой поляной, вибрацией прогнившего воздуха. Тяжёлый, низкий, лишённый тембра, словно звук перетираемых друг о друга каменных плит под землёй.
— Маленькая Хранительница пришла. Прибежала по зову крови. Как птенец, выпавший из гнезда. — Голос был лишён насмешки. В нём была лишь констатация. Холодный, безразличный интерес естествоиспытателя, рассматривающего редкий, глупый экземпляр. — Ты принесла мне подарок. Себя. В обмен на эту... щепку.
Он медленно, с едва слышным скрипом суставов, которых, казалось, у него не должно было быть, повернул в мою сторону то, что я приняла за голову. Из-под нависающих роговых наростов на меня упал взгляд. Светящихся точек. Пустоты. Глубокой, как колодец в забытой могиле, втягивающей в себя всё, даже свет моих окровавленных нитей.
Реальность, сладкая и хрупкая от сознания, что Рома жив, рухнула, сменившись новым, более чётким ужасом. Я была здесь. Он был здесь. И между нами, в грязном снегу, лежало всё, ради чего я дышала.
Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле комком из страха, ярости и этого дикого, пьянящего облегчения: он дышал. Я видела, как его грудь слабо приподнимается. На моём лице, наверное, отражалась вся эта каша из чувств, потому что Хозяин наблюдал за мной с тем же холодным любопытством.
Порыв был физическим, неудержимым — броситься к нему, упасть рядом, проверить пульс, трясти, кричать. Я не отвела взгляда от двух угольных провалов под рогами. Медленно, как во сне, я сделала шаг. Потом ещё. Я начала двигаться по широкой дуге, обходя неподвижную фигуру Хозяина, мои глаза прилипли к Роме. Каждый шаг отдавался гулко в тишине.
Потом инстинкт пересилил осторожность. Я рванула, забыв обо всём, кроме необходимости коснуться его, убедиться, что это не мираж.
"Отец" даже не пошевелился по-настоящему. Он лишь лениво, почти пренебрежительно, взмахнул рукой — вернее, темным подобием конечности, вытянутой из складок тени.
Невидимый кулак ударил мне в грудь. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Земля ушла из-под ног. Я взлетела, будто тряпичная кукла, и через мгновение со всей дури врезалась спиной в ствол старой сосны на краю поляны. Мир померк, взорвавшись звёздами боли. Я осела у корней, охватив живот. Горячая, солёная волна хлынула мне в рот, и я, закашлявшись, плюнула на снег алую струйку. Боль в спине и в животе была такой острой, что в глазах потемнело.
Мои злато-бордовые нити, метавшиеся вокруг в панике, вдруг сгустились вокруг меня. Они стали лечить — они впились в кожу, в мышцы, в самое нутро боли, как ледяные иглы. Они начинали забирать. Высасывать, как насосы. Боль притуплялась, становясь далёким, глухим гулом. Дышать стало чуть легче. Цена была ясна — нити горели теперь темнее, гуще, и холод внутри меня, та ледяная опухоль ярости, росла, питаясь этой откачанной болью.
И по поляне прокатился смех.
Не человеческий. Даже не звериный. Это был звук ломающегося старого дерева, камней, перетирающихся в глубине оврага, и горького зимнего ветра. Он был таким громким, что ветви вокруг задрожали, осыпая нас снежной пылью.
— Ха-ха-ха... О, наивная. Порывистая. Предсказуемая. — Его голос обрёл оттенки, в нём появилась та самая сладость, от которой скрючивало желудок. — Я знал. Знал с того момента, как увидел, как ты смотришь на этого мальчишку. Как твоя хлипкая человеческая сущность привязалась к другой такой же хлипкой сущности. Ахиллесова пята. Дверь, оставленная нараспашку. Захоти войти — и войдёшь. Мне нужно было всего лишь... взять приманку. И ты прибежала. Сама. Добровольно. Такой прекрасный, чистый порыв. Практически... жертвенный.
Я оттолкнулась от дерева, с трудом вставая на ноги. Боль, хоть и притуплённая, рванула в боку.
— Пошёл ты нахуй, ублюдок! — выкрикнула я, и мой голос, сорванный и хриплый, прозвучал жалко на фоне его каменного гула. — Ты... тварь! Отдай его!
Смех усилился, стал почти ласковым.
— Матерщина. Последний аргумент слабых. Ты кидаешься словами, как камешками, в скалу. Мило. Ты отказываешься от дара, который я предлагал? От силы? От места подле меня? От избавления от этой хрупкой, болезненной плоти?
— Я никогда не стану твоей! — прошипела я, лихорадочно соображая. Как победить это? Как? Нити? Они едва боль забирали. Нож? Смешно. Бабушкины амулеты? Они тихо жгли карман, но не более.
И в этот момент послышалось мычание. Тихий, сдавленный звук.
Рома на снегу пошевелился. Он резко, как от удара током, перевернулся на спину, закашлялся, выплёвывая снег. Его глаза, дикие от непонимания и паники, метались, пока не нашли меня. Он увидел меня: прижавшуюся к дереву, держащуюся за бок, с кровавой подтёкой на подбородке. Его собственный страх, казалось, отступил на секунду, сменившись чем-то более острым — ужасом за меня.
— Сонь... — хрипло выдохнул он и, не обращая внимания на чудовище, возвышавшееся между нами, начал отчаянно, по-пластунски ползти ко мне, волоча за собой непослушную ногу.
— Ах, вот и щепка оживает, — раздался голос, полный наслаждения. Хозяин медленно обернулся к Роме, наблюдая за его жалкими попытками. — Смотри, как он ползёт. Как червь. Ради тебя. Трогательно, не правда ли?
Рома, стиснув зубы от усилия, почти дополз до середины расстояния между нами. Его глаза, полные боли и ярости, встретились с моими. «Не сдавайся», — будто говорили они.
И тут из тени под ногами Хозяина вырвалось нечто. Не рука, а нечто живое, чёрное, скользкое, как щупальце из самой густой смолы. Оно метнулось с невероятной скоростью, обвилось вокруг шеи Ромы и с силой дернуло его назад, протащив по снегу к подножию твари.
— Нет-нет, мальчик. Не мешай взрослым договариваться.
Рома задохнулся, его руки впились в чёрную плоть щупальца, но оно не поддавалось, лишь сильнее сжималось. Его лицо начало багроветь.
— ОТПУСТИ ЕГО! — закричала я, делая шаг вперёд, но боль в боку пригвоздила меня к месту. — Он задохнётся! Убьёшь его!
— Возможно, — размышляюще произнёс Хозяин. Он наклонился, и из складок мрака протянулось нечто, напоминающее длинный, острый, костяной палец. Он поддел им подбородок Ромы, заставив того поднять голову. — Хм. Обычная глина. Ломкая. Временная. И из-за такой тленности вы, люди, готовы на всё. Любовь... привязанность... Они не делают вас сильнее. Они делают вас уязвимыми. Дают рычаг. Такой простой, такой грубый рычаг.
Я сжала кулаки, ногти впиваясь в ладони. «Думай, думай, надо что-то делать...»
— Вот твой выбор, маленькая Хранительница, — его голос стал тише, интимнее, ядовитее. — Жизнь этого... выродка. Эта тленная искорка тепла в обмен на тебя. Стань моей дочерью. Верной. Послушной. Прими мою силу, мою кровь, мою суть. И я отпущу его. Он уползёт отсюда, будет жить своей жалкой, короткой человеческой жизнью. А ты... ты будешь чем-то большим.
Рома, даже задыхаясь, яростно затряс головой. Его глаза, полные мольбы и ужаса, были прикованы ко мне. «Нет», — беззвучно шевелились его губы. Щупальце сдавило сильнее, и он захрипел, его тело затрепетало в предсмертной агонии.
Больше не было времени на раздумья. Не было возможности на хитрость. Вид его мучающегося тела перечеркнул всё.
Я опустилась на колени. Снег хрустнул под моими валенками. Я подползла ближе, к самым ногам чудовища, чувствуя, как его смрадный холод обволакивает меня.
— Ладно, — прошептала я, и голос мой дрожал не от страха, а от бессильной ненависти. — Я согласна. Отпусти его. Я твоя. Делай со мной что хочешь.
Смех Хозяина заполнил всю вселенную. Он был победным.
— Слова. Пустые слова. Я хочу слышать просьбу. Мольбу. Проси, дочка. Проси принять тебя в семью.
Я подняла голову. Глаза мои, полные слёз ярости и отчаяния, встретились с шестью бездонными колодцами во тьме. Внутри всё кричало, рвалось, горело. Но я открыла рот. И сказала то, что должно было спасти его жизнь.
— Отец... — слово обожгло язык, как кислота. — Позволь... стань твоей дочерью. Дай мне свою силу. Возьми меня. Я буду... твоей. Буду верна тебе. Только... отпусти его.
Я говорила ровно, без дрожи, вкладывая в эту ложь всю силу своего отчаяния, делая её убедительной.
Рома, услышав это, издал сдавленный, полный бешенства и боли вопль. Он из последних сил дёрнулся, попытался вырваться. Хозяин лишь усмехнулся.
— Как трогательно он сопротивляется твоей жертве. Напрасно.
Щупальце разжалось и резко, как хлыст, швырнуло Рому прочь. Он полетел по воздуху и с глухим стуком ударился о то же дерево, о которое билась я. Он осел на землю, беззвучно хватая ртом воздух.
Мои нити, будто получив команду, мгновенно сорвались с меня и устремились к нему, обвивая его тело, заливая светом ушибы и, возможно, более серьёзные травмы.
Я не смотрела на это. Моё внимание было приковано к тому, кто теперь нависал надо мной.
Хозяин шагнул вперёд. Его тень накрыла меня целиком. Он протянул ту самую, костяную руку и положил её мне на голову. Прикосновение было леденящим, как прикосновение трупа, пролежавшего в вечной мерзлоте. Он медленно, почти нежно, провёл холодными пальцами по моим волосам.
— Верный выбор, дитя, — прошепестил он, и в его голосе звучало глубочайшее, самое ужасное удовлетворение. — Теперь ты моя.
Со стороны леса, откуда я прибежала, донёсся шум. Не просто шум — какофония. Дикий, пронзительный смех, знакомый и ненавистный — смех Алисы. Глухое, злобное рычание, похожее на звук, который издаёт раненый кабан. Топот множества ног, продирающихся сквозь чащу, ломая ветки. Шепот, похожий на шелест сухих листьев, но складывающийся в слова.
Я обернулась на звук, сердце ёкнуло. Хозяин, однако, не проявил ни малейшего волнения. Его ледяная ладонь всё ещё лежала у меня на темени, его бездонный взгляд впивался в меня, будто пытаясь прочесть последние мысли в моей предательской голове. Он лишь слегка повернул голову в сторону шума, как бы прислушиваясь, но не отводя внимания от своей новой «дочери».
— Мои слуги, — прошипел он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Поспешили на зов.
Через мгновение из мрака деревьев на поляну ввалилась, спотыкаясь и падая, фигура. Это был Антон. Он был страшен: лицо в царапинах, глаза дикие, полные такого отчаяния и ярости, что казалось, они вот-вот лопнут. В одной руке он сжимал старый, ржавый топор с обломанным топорищем. В другой — цепко, до белизны в костяшках, держал за руку свою сестру.
Олю.
Маленькая девочка была бледна как полотно, её огромные глаза были залиты слезами, которые текли по грязным щекам беззвучными ручьями. Она цеплялась за брата, её тонкое тельце тряслось от рыданий и ужаса. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.
Они выбежали на открытое пространство, и Антон замер, его взгляд метнулся по поляне. Он увидел меня — стоящую на коленях перед чудовищем, с лицом, залитым слезами и кровью. Увидел Рому — полусидящего у дерева, с синяками на шее и безумной болью в глазах. И, наконец, увидел самого Хозяина.
Казалось, в Антоне что-то надломилось и тут же спаялось сталью. Его хватка на топоре стала мертвой. Взгляд «Отца» медленно скользнул с меня на нового гостя, и в пустоте его глазниц, казалось, мелькнул искренний, жуткий интерес. Топор в руках мальчишки явно привлёк его внимание больше, чем моя капитуляция.
Пока он отвлёкся, я рванулась с колен. Не вставая, я подползла к Роме на четвереньках.
— Дура... — выдохнул он, едва шевеля губами. Его голос был хриплым, разбитым, как после недели крика. На его шее, там, где было щупальце, остались жуткие, чернеющие полосы, похожие на ожоги от льда. — Зачем... зачем согласилась, а?..
Я не ответила. Я просто обвила его шею руками, прижалась к нему, уткнувшись лицом в холодную кожу его шеи рядом со страшными отметинами. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули потоком, смешиваясь с его потом, с грязью, с моей собственной кровью. Я не могла говорить. Я могла только чувствовать его дрожь, его слабое, прерывистое дыхание.
И тогда я сделала то, что пришло само. Я открыла нашу связь — не ту, что была всегда, а ту, что стала магической нитью, каналом. И я подала ему. Не просила нитей помочь — я отдала ему саму себя. Свою силу, свою жизненную энергию, ту самую, что клокотала во мне яростью и болью. Я почувствовала, как что-то тёплое и яркое вытекает из меня, как кровь из открытой раны, и вливается в него по невидимому мосту между нашими сердцами.
Эффект был налицо — вернее, на его теле. Страшные полосы на шее начали светлеть, терять свой чёрный, некротический оттенок. Синяки на лице стали рассасываться. Его дыхание выровнялось, стало глубже. Но за это я заплатила мгновенной, тотальной слабостью. Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело. Я едва удержалась, чтобы не рухнуть на него.
Сзади, со стороны леса, раздался уже близкий, ликующий хохот.
— Антош-ш-ша! Куда ты убежал? — пропела Алиса, выскальзывая из-за деревьев. Она была в своём потрёпанном платьице, но сейчас оно казалось костюмом клоуна в цирке ужасов. Её глаза горели неестественным, весёлым блеском. За ней, переваливаясь и шипя, вышли Медвежутка и Совушка. Их маски казались сейчас не смешными, а зверино-озлобленными.
В руке у Алисы была та самая маска Антона. Заичья. Та самая, которую я выкрала из его дома, которую потом должна была хранить у себя Вера. Как она её нашла? Мысль ударила, как обухом: значит, они были у Веры. И с ней что-то случилось...
— Мы же так скучали! — Алиса хихикнула, подбрасывая маску в руке. — Ты же так хотел быть с нами! Быть сильным! Быть настоящим! Смотри, я твою сущность принесла! Она скучает по тебе!
Она протянула маску Антону, делая шаг вперёд. Маска в её руке казалась живой, её пустые глазницы жадно смотрели на бывшего хозяина.
— Отстань! — зарычал Антон, замахиваясь топором. Он отшатнулся, прикрывая собой Олю, которая вжалась в его спину, заглушая рыдания в его куртке. — Отвалите, твари! Я не ваш!
— Но мясо-о, — прошипел Медвежутка, его маска поворачивалась то к Антону, то к нам с Ромой. — Ты же должен был принести мяса. Где наше мясо, зайка?
— Предатель, — всхлипнула Совушка, её голосок был полон театральной обиды. — Отец дал тебе шанс, а ты убежал. И украл нашу сестрёнку.
— Она не ваша! — крикнул Антон, и в его голосе уже слышались слёзы. Он был на грани. Один, с топором, против трёх одержимых и самого Хозяина, позади — двое раненых, которых он, видимо, так безумно пытался спасти. — Она моя сестра! И я никуда её не отдам! И вас... я вас всех...
Он не договорил. Его взгляд упал на Хозяина, который наблюдал за этой сценой, словно за представлением. И в глазах Антона вспыхнул не просто страх, а та самая, знакомая мне до глубины души, безумная решимость загнанного в угол зверька.
Алиса, заметив меня у дерева, залилась новым, визгливым смехом, в котором не было ни капли веселья — только злорадство.
— Ой, смотрите-ка! Кто здесь! — она показывала на меня грязным пальцем. — Я же говорила! Наша маленькая так и рвалась к папочке! Искала, искала дорогу и нашла! Добро пожаловать в семью, сестрёнка!
Хозяин, казалось, потерял интерес к Антону с его топором. Его взгляд скользнул по зверям.
— Разберитесь с ним и его щенком сами, — прозвучал бесстрастный приказ, как хозяин отдаёт команду псам. — У меня есть более важная задача.
Мгновенно Алиса, Медвежутка и Совушка синхронно повернули головы к Антону. Их смешки стихли, сменившись низким, угрожающим ворчанием. Они начали медленно сходиться, образуя вокруг брата и сестры тесное, мерзкое кольцо. Антон, бледный как смерть, замахал топором перед собой, пытаясь прикрыть Олю, которая вжалась в него, замирая от ужаса.
Отец повернулся ко мне. Рома, увидев это движение, инстинктивно ухватился за мою руку своей мёртвой хваткой. В наших глазах, встретившихся на долю секунды, был один и тот же, чистый, животный страх — страх перед неминуемым.
Кажется, это даже позабавило чудовище.
Из-под корней дерева, у которого мы сидели, с тихим шелестом выросли новые чёрные щупальца. Они были быстрее и цепче прежних. Одно обвилось вокруг торса Ромы, другое — вокруг его рук, третье придавило ноги. С хрустом и глухим стуком его пригвоздили к стволу сосны, оторвав от меня.
— ОТПУСТИ ЕГО! — заорала я, рванувшись вперёд, но другие щупальца уже обвивались вокруг моих лодыжек. — ТЫ ЖЕ ОБЕЩАЛ! ТЫ СКАЗАЛ, ОТПУСТИШЬ!
Отец медленно склонил ко мне свою рогатую голову.
— Я и не собираюсь тратить силы на это ничтожество. Просто чтобы он... не мешал. — Его голос был спокоен, как тихая заводь перед водоворотом.
Рома, скрученный, с лицом, перекошенным от ярости, из последних сил дёргался, мышцы на его шее и руках напряглись до предела. Щупальца лишь глубже впились в плоть.
— Сука! Тварь! Отпусти её, ублюдок! Я тебя убью! Слышишь, я тебя на куски порву! — его крик, полный мата и бессильной ярости, разрывал ночную тишину, смешиваясь с хихиканьем Алисы и рычанием зверей, которые заигрывали с Антоном, уворачиваясь от его диких взмахов топором.
Другие щупальца, холодные и неумолимые, подхватили меня под руки и за ноги, оторвав от земли, и потащили обратно к Хозяину. Сцена была сюрреалистичным кошмаром: на одной стороне поляны — дикая погоня зверей за Антоном и плачущей Олей, на другой — Рома, прикованный к дереву и осыпающий тьму проклятиями, а в центре — я, беспомощная кукла в щупальцах, и моё новое «отчество».
— Пора, дитя, — произнёс Он, и в его голосе наконец прозвучало что-то, кроме холодного любопытства. Нетерпение. Голод. — Пора завершить то, ради чего я терпел твое жалкое сопротивление. Надо было сразу забрать этого мальчишку. Такой простой ключ от всех твоих замков.
Он поднял руку — не ту, что трогала меня, а другую, и из тени у его ног стал подниматься сгусток абсолютной тьмы. Он был не просто чёрным. Он был анти-светом, воронкой, высасывающей всё сияние из моих золото-бордовых нитей, которые теперь беспомощно вились вокруг, не в силах приблизиться. Сгусток рос на глазах, пульсируя, как чёрное сердце.
Щупальца, держащие меня, с силой потянули вниз, заставив вновь встать на колени в снегу перед Ним. Я пыталась вырваться, но это было как пытаться порвать стальные канаты голыми руками.
Он наклонился. Его когтистая лапа с длинными, изогнутыми когтями цвета старой слоновой кости — медленно протянулась к моей груди. Я замерла, не дыша. Коготь коснулся ткани куртки. Раздался противный звук рвущейся ткани. Один рывок — и куртка распахнулась. Ещё один — и свитер под ней. Холодный ночной воздух ударил по обнажённой коже, заставив меня задрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Но это был не холод от мороза. Это был холод от его близости, от того, что вот-вот должно было случиться.
Пульсирующий сгусток тьмы медленно подплыл ко мне. Он завис у самой груди, над сердцем, будто принюхиваясь, выбирая точку входа. Потом, без предупреждения, он рванулся вперёд.
Не плавно. Грубо. Насильно.
Он не прошёл сквозь кожу, как призрак. Он впился. Будто раскалённое железо, обёрнутое в ледяную плёнку, вонзилось прямо в плоть, чуть левее центра груди. Боль была запредельной. Не острой, а тупой, раздавливающей, разрывающей. Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких, и я не смогла вдохнуть снова. Мир сузился до этого жгущего, леденящего пятна.
А потом тьма начала заполнять.
Она не текла по венам. Она вытесняла. Как чёрная, густая смола, её заливали в моё тело, и она выдавливала всё, что было внутри. Ощущения. Эмоции. Воспоминания. Тёплую радость от чая с бабушкой. Светлый ужас первой встречи с Зиркой. Горячий стыд первой ссоры с Ромой. Сладкую нежность его прикосновений... Всё это притуплялось, заволакивалось серой, безразличной пеленой. Слёзы лились из моих глаз ручьями, смешиваясь на лице с кровью, которая вдруг хлынула из носа, горячая и солёная. Я не могла крикнуть — не было воздуха. Я могла только хрипеть, моё тело билось в конвульсиях в железных объятиях щупалец.
Сгусток, эта чужеродная сущность, расползаясь, наткнулось на что-то внутри. Не на орган, а на ощущение. Ядро. Точку, которая грелась и светилась даже сейчас, в этом аду. Это была она. Любовь. Не абстрактная, а конкретная, живая, выстраданная. Любовь к Роме. Всё, что с ней связано: его смех, его хмурые брови, его твёрдые руки, его глупые шутки, его страх за меня, его обет о будущем...
Тьма упёрлась в это ядро и попыталась его пронзить. Сначала — нажимом. Не вышло. Оно, это чувство, оказалось крепче, чем можно было представить. Потом — силой. Тьма сгустилась, превратилась в острый, жгучий клин и ударила.
Боль прежнюю, физическую, она затмила. Это была агония души. Чувство, будто тебя живьём вырывают сердце, но не хирургическим скальпелем, а раскалёнными щипцами, медленно, с хрустом. Я издала звук, которого от себя не ожидала — низкий, хриплый, звериный рык, который перешёл в пронзительный, раздирающий глотку крик. Казалось, моё сознание вот-вот лопнет от этого давления.
— СОНЯ! НЕТ! — рёв Ромы был полон такого отчаяния и ярости, что, казалось, щупальца должны были разорваться от одной его силы. Он не просто дёргался теперь. Он рвал их. Я слышала, как хрустят его суставы. Кровь текла по его рукам, где щупальца впивались в плоть, но он не останавливался, осыпая Хозяина таким потоком мата и проклятий, что воздух, казалось, зарядился ненавистью. — ОТПУСТИ ЕЁ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! СДОХНИ! СДОХНИ, ТВАРЬ!
Хозяин, до этого момента сосредоточенный на процессе, слегка нахмурился — если тень может хмуриться. Его пустые глазницы на миг обратились к Роме, затем вернулись ко мне. В его позе, в едва уловимом напряжении, читалось нечто вроде... недоумения. Видимо, он не рассчитывал, что какое-то там человеческое чувство, эта «любовь», окажется таким крепким орешком. Таким неуязвимым для его всепоглощающей тьмы.
Мысль, кристальная и безумная, пронзила клубящийся в сознании ад боли. Она была такой же простой, отчаянной и идиотской, как и я сама в эту секунду. Если эта тьма — его сила, его суть... Если он заливает меня ею, чтобы сломить... Что, если я не буду сопротивляться? Что, если я... всосу её? Всю? Выпью до дна этот смрадный колодец? Он станет пустым. Слабым. Убить его тогда будет... легче. Просто. Как раздавить пустую скорлупу.
Это была суицидальная авантюра. Если эта тьма не сломит моё сердце сейчас, то наполнив меня целиком, она наверняка убьёт потом. Или сделает его вечным рабом. Но другого выхода не было. План был не планом, а последним коготком, зацепившимся за край пропасти. Я ухватилась за него всей силой своей почти сломленной воли. Заберу всё.
Сгусток у моей груди бушевал, но не мог пронзить то самое ядро. Оно держалось, маленькое, раскалённое солнце в чёрной вселенной, окружённое ледяной, враждебной пустотой.
И тогда Хозяин зашептал.
Это был не язык, который можно понять. Это были звуки, от которых стыла кровь в жилах, скрипели зубы, а воздух кристаллизовался инеем. Тихий, мерзкий поток слогов, рождавшихся где-то в глубине его глотки из камня и льда. И из его груди, из того места, где у живого существа должно биться сердце, потянулся тонкий, извивающийся дымок. Не чёрный, а серый, пепельный, как прах сожжённых душ. Он медленно, почти нежно, потянулся ко мне, к моему лицу.
Когда первый холодный завиток коснулся моей кожи у виска, я поняла. Это был не просто дым. Это был канал. Магистраль. По нему, с новой, удвоенной силой, хлынула тьма. Не грубо впиваясь, а изящно, неумолимо перетекая из него в меня. Теперь он пытался не просто сломать защиту, а затопить её. Захлестнуть то ядро любви таким океаном отчаяния, ненависти и холода, чтобы оно захлебнулось и погасло навсегда. Боль стала всеобъемлющей. Она была уже не в груди, а везде. В каждой клетке. В каждой мысли, которую пыталась стереть пустота.
И в этот момент, когда мой разум уже готов был раствориться в этом ледяном потоке, со стороны леса раздался оглушительный, дикий звук, разорвавший заколдованную тишину поляны.
Выстрел.
Грохот был таким неожиданным, таким чуждым этому месту магии и кошмара, что даже Хозяин на мгновение прервал свой шепот. Я, сквозь пелену боли и надвигающейся тьмы, краем затуманенного зрения увидела их.
На краю поляны, продираясь сквозь последние кусты, стояли Лена и Бяша. Лена была бледна как призрак, её глаза были огромными от ужаса, рот приоткрыт в немом крике. В её трясущихся руках было старомодное, длинное ружьё — должно быть, дедовское, со стены. Дымок ещё вился у дула. Бяша стоял рядом, он сжимал в руках увесистый железный лом, и его обычно добродушное лицо было искажено гримасой первобытного страха и ошарашенности. Картина, открывшаяся их глазам — я, изуродованная щупальцами, с дымом, входящим в голову, Рома, пригвождённый к дереву в кровавых лентах, звери, Антон с топором — была настолько за гранью, что они просто застыли, парализованные непониманием и ужасом.
— БЯША! ЛЕНА! СЮДА! — рёв Ромы был как удар хлыста. Он вырвал их из ступора. Его голос был хриплым, полным нечеловеческой боли и ярости. — ПОМОГИТЕ ВЫРВАТЬСЯ! РВИ ИХ! ЛОМОМ! БЫСТРО!
Но их помощь понадобилась бы в другом месте. Потому что звери, отвлечённые выстрелом и появлением новых людей, перестали притворяться.
Произошло нечто ужасающее. Их маски, их «игривые» образы начали расползаться, таять, как воск от адского пламени. Из-под личины милой, но странной девочки полезло нечто другое. Алиса... её черты поплыли. Кожа стала темнеть, покрываться хитиновыми чёрными пластинками. Её улыбка растянулась до невозможного, обнажая ряды тонких, острых, как иглы, зубов. Её глаза слились в большие, фасеточные, пустые шары. Она стала похожа на мерзкий гибрид девочки, саранчи и тени.
Медвежутка взревел — уже по-настоящему, по-звериному. Его тело начало пухнуть, ломая жалкие лохмотья одежды. Шерсть вставала дыбом, но это была не шерсть, а что-то жилистое, влажное, как водоросли. Из спины полезли костяные шипы. Его морда вытянулась, превратившись в безобразную пасть.
Совушка взвизгнула, и звук был уже не птичьим, а воплем рождающегося уродца. Её лицо сплющилось, глаза стали огромными, слепыми и жёлтыми, как у глубоководной рыбы. Крылья превратились в кожистые, перепончатые ласты, а когти выросли до размеров садовых вил.
Они были не милыми ряжеными детьми. Они были хтоническим кошмаром. Побочным продуктом силы Хозяина, его уродливыми отпрысками.
И в этот момент Совушка-чудовище, шипя, метнулась к Оле. Девочка, замершая в тихом ужасе, даже не успела вскрикнуть. Когтистые лапы схватили её, вырвав из цепких, но уже ослабевших рук Антона.
— ОЛЯ! — закричал Антон, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистой паники. Он бросился вперёд, отчаянно замахнувшись топором на тварь, держащую сестру. Но Алиса, смеясь — и этот смех теперь был сухим, стрекочущим, как треск ломающихся крыльев, — метнулась и схватила его сзади. Её длинные, костлявые конечности обвили его, прижав руки к телу. Она не убивала его. Она, хихикая, прижимала его лицо к своей хитиновой груди, заставляя смотреть. Смотреть, как Совушка поднимает его сестру, как её беззубая, склизкая пасть раскрывается, чтобы «вкусить» маленькую, трепещущую добычу.
Бяша и Лена, преодолев первый шок, рванулись к Роме, спотыкаясь по снегу. Лена уронила ружьё, её руки дрожали так, что она не могла взять в толк, как помочь. Бяша, стиснув зубы, с диким воплем замахнулся ломом на щупальце, держащее руку Ромы. Удар прозвучал глухо, как по мокрому мясу. Щупальце дрогнуло, но не отпустило.
А в моём затуманенном сознании, пока пепельный дымок перекачивал в меня силу Хозяина, а его щупальца сжимали моё тело, возник вопрос, ясный и холодный, как лезвие ножа в валенке:
Если я заберу всю его силу... ослабеет ли он один? Или ослабеют и они? Ведь они питаются от него. Они — его порождения.
Крик Оли, тонкий, пронзительный, полный абсолютного, детского ужаса, вонзился мне в самое сердце, в то самое ядро, которое так отчаянно защищалось. Это был не просто звук. Это был приговор. И призыв.
Щупальца, державшие меня, внезапно разжались. Я рухнула на колени в снег, тело выгибаясь в немой, болезненной конвульсии от переизбытка чужеродной силы, которая уже не просто вливалась, а бурлила во мне, как ядовитый кипяток. Сквозь слёзы и пелену боли я видела, как фигура Хозяина будто расплывается в мареве собственного восторга. Он вытянулся, его тёмные очертания пульсировали в такт перекачиваемой силе.
— Ближе, дитя, — его голос звучал уже не просто повелительно, а с неприкрытым сладострастием. — Подойди. Откройся. Покажи мне ту самую душу, которую ты так яростно прячешь. Пусть я выломаю рёбра этой клетки. Ты всё равно должна впустить меня. Глубже. В самую гущу. В самое нутро.
Его слова были и приказом, и искушением. И я начала подчиняться. Не из покорности, а из расчёта. Медленно, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги, я сделала шаг. Потом ещё. Я не сопротивлялась потоку тьмы, я... направляла его. Не давая ему разорвать ядро любви, я стала перенаправлять его в другие «ёмкости» внутри себя — в пустоты, оставленные притуплёнными эмоциями, в самые дальние уголки сознания, в саму плоть. Я делала это осторожно, тонко, как сапёр, чтобы он не заметил подмены. Я не впускала его в «гущу». Я собирала его, как в цистерну.
В это время у дерева творилось своё безумие. Бяша с отчаянным рёвом нанёс ещё один удар ломом, и наконец одно из щупалец, державших Рому, ослабело. Лена, рыдая от ужаса, вцепилась в другое ногтями и зубами, пытаясь оторвать. С хрустом и звуком рвущейся плоти Рома вырвался, едва устояв на ногах. На его шее и руках зияли кровавые раны, но в глазах горел огонь, затмевающий боль.
— Что происходит?! Что это за твари?! — истерично выкрикнула Лена, её взгляд метался между чудовищными зверями, мной и Хозяином.
— Соня! — только и мог выкрикнуть Бяша, сжимая окровавленный лом.
Рома ничего не сказал. Его глаза, полные слёз ярости и отчаяния, нашли моё лицо. Потом он нагнулся, подхватил валявшееся ружьё. Его руки дрожали, но движение было чётким. Он прицелился в Хозяина, в эту пульсирующую тень в центре поляны.
Но прежде чем он успел выстрелить, одно из свободных щупалец, будто обладающее собственной волей, метнулось из тени и ударило его приклад. Выстрел прогремел, но пуля, срикошетив, ушла в сторону.
И попала в Сову.
Тварь, уже почти опустившая свою склизкую пасть к лицу Оли, взвыла — пронзительно, нечеловечески. Пуля пробила её кожистое крыло, и тёмная, густая жидкость брызнула на снег. Она отпустила девочку, зажимая рану.
Визг боли Совы привлёк внимание остальных зверей. Алиса, державшая Антона, и Медвежутка разом повернули свои уродливые головы. Их пустые, лишённые разума глаза нашли новых врагов: Рому, Лену и Бяшу. Детей они на мгновение забыли.
— Ревущие щенки! — прошипела Алиса, отбрасывая Антона, который, обессиленный, рухнул на снег. — Мешают!
С визгом и рыком три чудовища бросились на ребят. Лена вскрикнула, отпрыгнув назад. Бяша, с безумным воплем «НАХУЙ!», замахнулся ломом на приближающегося Медведя. Рома, стиснув зубы, снова поднял ружьё, но твари были быстры и беспорядочны в движениях. Он не мог выстрелить, не рискуя попасть в друзей.
Лена, увидев, как Медведь почти наваливается на Бяшу, в приступе истеричной ярости выхватила у того лом и со всей силы, с диким воплем, врезала твари прямо в разинутую, полную клыков пасть. Раздался противный хруст. Медведь отшатнулся, рыча и хрипя, тёмная слюна капала из его смятой челюсти.
Я видела это всё как в тумане. Моё тело горело. Оно было переполнено. Я больше не могла просто копить. Нужно было действовать. Сейчас. Отец, увлечённый процессом освящения, похоже, не замечал, что баланс сил начал меняться. В его руке, откуда ни возьмись, появилась ещё одна маска — маленькая, с острыми ушками, маска Белочки. Он собирался надеть её на меня. Заключить окончательную сделку. Поставить печать.
Больше времени не было.
Я посмотрела внутрь себя. На то светлое ядро, окружённое теперь океаном тьмы. И я... сама потянулась к нему. Не чтобы защитить, а чтобы... отключить. Не уничтожить — спрятать. Замуровать в самой глубине, под таким слоем льда и безразличия, чтобы даже я сама его почти не чувствовала. Я отдала свою человечность, свои тёплые чувства, на растерзание тьме, позволив ей на мгновение поглотить их, спрятав лишь самую суть. Это было как самокастрация души. Боль была тихой, внутренней, страшнее любой физической. Всё внутри стало серым, холодным, пустым.
И тогда я подняла голову и нашла взгляд Ромы. Он отбивался прикладом от наседающей Алисы, его лицо было искажено болью и бешенством. Наши глаза встретились. Мои, уже затуманенные надвигающейся тьмой. Его, полные немого вопроса и ужаса.
Я едва слышно, только губами, прошептала:
— Люблю тебя...
Я не знала, услышал ли он. Но его глаза расширились. Он понял — не слова, а намерение. Понял, что сейчас что-то произойдёт. Что-то необратимое. Он рванулся ко мне, но Алиса и поднявшийся Медведь снова преградили ему путь, шипя и рыча.
— Пустите, твари! — заорал он, пытаясь пробиться.
В этот момент Совушка, оправившись от раны, снова поднялась. Её жёлтые, слепые глаза нашли Олю, которую Бяша пытался заслонить собой. Тварь замахнулась когтистой лапой, чтобы снести им обоим головы.
Но сзади, с оглушительным, рвущим душу криком, прилетел топор.
Удар был таким сильным, что лезвие с хрустом вошло в деформированный череп Совы почти по рукоять. Это был Антон. Он стоял, дрожа всей крупной дрожью, его лицо было мокрым от слёз и пота, но в глазах горела ярость, похоронившая страх. Он не ждал, пока тварь упадёт. Он выдернул топор и, рыча, как дикий зверь, ударил снова. И снова. И снова. Каждый удар сопровождался сдавленным всхлипом, криком отчаяния и мести. Хруст костей, чавканье плоти — он не останавливался.
Рома, увидев это, развернулся и, не целясь, высадил в дергающееся тело Совы ещё два заряда дробовика. Лена, с истеричным, пронзительным визгом, присоединилась, избивая уже почти недвижимый комок плоти обломком лома. Бяша, оставив Олю, бросился на Медведя, отвлекая его дикими выпадами.
Рома, выждав момент, снова рванул ко мне. Он был уже в паре метров, его рука была протянута ко мне, в его глазах — мольба, страх, надежда...
И в этот момент внутри меня что-то лопнуло.
Переполненный резервуар не выдержал. Я больше не сдерживала. Я открыла все шлюзы. Я не просто принимала тьму — я втянула её. Всю, что шла по пепельному каналу, и ту, что уже была во мне.
И она вырвалась наружу.
Не из груди. Из всего тела. Чёрная, густая волна, больше похожая на жидкую тень, чем на дым, хлынула из меня во все стороны. Она не была направленной. Она была взрывом. Ударной волной абсолютной, леденящей пустоты.
Волна ударила всех. Рому, уже почти добежавшего, отшвырнуло назад, как щепку. Он упал, прикрыв голову руками. Лену, Бяшу, Антона и даже зверей — всех прижало к земле, как ураганом. Только Хозяин устоял, но его фигура дрогнула.
И я изменилась. На глазах. Тьма, вырвавшаяся наружу, оставила на мне свой след. Мои когда-то белые, почти платиновые волосы, стали угольно-чёрными, будто выжженными. Белки глаз залились той же непроглядной чернотой, слившись со зрачками. Я стояла, окутанная лёгким, струящимся чёрным сиянием, и смотрела на Хозяина уже другими глазами — глазами, в которых не осталось ничего человеческого, только холодная, всепоглощающая пустота и... голод.
Отец наконец понял. Его экстаз сменился мгновением ошеломлённого недоумения, а затем — первыми проблесками тревоги. Он попытался дёрнуть руку, разорвать пепельный канал, по которому его сила всё ещё перетекала ко мне.
Но не вышло. Канал держался. Более того — я сама усилила всасывание. Я повернула процесс вспять. Теперь это был не он, наполняющий меня, а я, выкачивающая его.
— Что... что ты делаешь? — его голос впервые потерял свою каменную бесстрастность. В нём прозвучало что-то вроде... изумления. — Остановись. Это не... это не так должно быть!
Я засмеялась. Звук был ледяным, чужим, эхом в пустом чертоге.
— А разве не этого ты хотел, Отец? — мой собственный голос звучал странно, с металлическим отзвуком. — Чтобы я впитала твою тьму? Стала её сосудом? Ну вот. Я впитываю. Всю. До последней капли. Разве это не прекрасно?
Я сделала шаг к нему. Теперь это я была охотником. Пепельный поток стал гуще, превратился в вихрь, закручивающийся вокруг нас. Сила, его древняя, ужасающая сила, хлынула в меня с такой скоростью, что казалось, вот-вот порвётся сама ткань реальности. Его тёмные очертания начали мерцать, терять плотность.
— Нет... — прошипел он, и в этом шипении был уже отчётливый страх. Страх существа, впервые ощутившего истощение. — Ты не сможешь... ты сломаешься... взорвёшься...
— Может быть, — холодно ответила я, протягивая к нему руку, пальцы которой были окутаны чёрным пламенем. — Но сначала... я выпью тебя до дна.
Глухой, яростный рёв мотора ворвался в звуковую какофонию поляны, словно грузный, механический зверь, ворвавшийся в мир магии и кошмара. Сперва это был далёкий гул, затем нарастающий грохот, ломающий ветки, выворачивающий с корнем молодые деревца. И вот, из чащи, словно вышедший из ада танк, выкатилась огромная, старая «Нива» моего отца. Она была вся в вмятинах, на лобовом стекле паутина трещин от встречи с стволами.
Машина выехала на открытое пространство и, не сбавляя скорости, проехала прямо по месту, где дерущиеся Бяша, Лена и Антон теснили раненых зверей. Глухой, хлюпающий звук, хруст костей под колёсами — и Медвежутка с Совушкой превратились в кровавые лепёшки на сером снегу. Алиса, единственная, кто успел вскочить после тьмяной волны, была отброшена ударом бампера на несколько метров. Она упала, жалобно и по-звериному заскулив, и, волоча сломанную конечность, бросилась обратно в лесную чащу, растворяясь в темноте.
Машина резко затормозила. Из-за руля, с лицом, искажённым дикой смесью ярости и неподдельного ужаса, вывалился мой папа. На пассажирском сиденье сидела бабушка Тамара, её обычно спокойное лицо было белым как мел, а в глазах читался холодный, профессиональный ужас знающего человека. С заднего сиденья вышла Вера, её взгляд моментально оценил обстановку с безжалостной ясностью охотника.
Они застали апокалиптическую картину.
Рома, весь в крови, с безумными глазами, пытался прорваться ко мне сквозь густеющую, почти осязаемую стену чёрного сияния, что исходила от меня и окружала Хозяина. Звери, что ещё недавно были ужасом, теперь представляли собой окровавленные, дёргающиеся в агонии комки плоти, по которым с дикими криками колотили ломом и топором Антон, Бяша и Лена. Оля лежала неподвижно в стороне, её маленькая фигурка безжизненно уткнулась в снег — потеряла сознание от пережитого кошмара. И в центре всего — я. Стоящая над Хозяином, который теперь не возвышался, а стоял на коленях, согнувшись, будто под невыносимой тяжестью. Его тёмные очертания расплывались, становились прозрачными, как дым.
Я высосала из него слишком много. Звери, его порождения, начали слабеть ещё раньше, поэтому их так легко было добить. Но и я была на пределе. Тьма не просто переполняла меня — она переливалась через край. Из уголков моих глаз, теперь полностью чёрных, потекли густые, смоляные струйки. Они сочились из носа, изо рта, из ушей. Даже из старых шрамов на моём теле и из свежих царапин, оставленных щупальцами, проступала эта чёрная, живая жидкость. Мне уже некуда было её принимать, но я не останавливалась. Я втягивала и втягивала, забирая у него всё, до последней искры его уродливой сущности. Это было самоубийство, но цель была близка.
— СОНЯ! ОСТАНОВИСЬ! — рёв Ромы был полон такой первобытной боли, что, казалось, от него дрогнула сама тьма. Он бился о невидимый барьер из чёрного сияния, как птица о стекло, его кулаки были в крови. — СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ВЕРНИСЬ! НЕ НАДО! Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ!
Его голос доносился до меня как сквозь толщу воды. Он был важен. Он был... точкой отсчёта. Но достучаться до неё сквозь океан пустоты внутри было почти невозможно.
Вера и Тамара, преодолев шок, синхронно шагнули вперёд.
— Дитя... что же ты наделала... — прошептала Тамара, и её руки уже летели, плетя в воздухе сложные знаки. Из теней под её ногами вырвались серебристые нити, похожие на мои прежние, но более упорядоченные, сплетённые в защитные сети.
— Она не выдержит! Её разорвёт изнутри! — крикнула Вера, её голос был резким, командирским. Она не стала плести — она рванула. Из земли вокруг меня выросли толстые, похожие на корни, тёмно-зелёные лозы, обвивая мои ноги, пытаясь ослабить связь, прервать поток.
Но выходило плохо. Моя поглощённая тьма была слишком сильна, слишком... живуча. Она пожирала серебристые нити Тамары, как кислота, и ломала корни Веры, как гнилые прутья.
Мой папа застыл на месте. Его взгляд скользил по изуродованным тварям, по детям, избивающим их в истерике, по мне, своей дочери, из которой текла чёрная жижа, а глаза горели адским чёрным пламенем. Его лицо выражало полнейший, парализующий шок. Потом что-то в нём надломилось. Из его груди вырвался не крик, а низкий, хриплый, полный беспомощности и отцовской боли стон.
— Сонечка... что с тобой?.. Что они с тобой сделали?! — он сделал шаг вперёд, его руки беспомощно протянулись ко мне.
Тем временем нити Тамары, объединившись с остатками моих собственных, золото-бордовых, стали плотным кольцом окружать нас с Хозяином, пытаясь сжать, изолировать от остального мира этот смертоносный симбиоз.
Хозяин уже не говорил. Он блеял. Тихо, жалко, как подраненный зверь. Его проклятья, шипящие и полные ненависти, были обращены ко мне.
— Проклятая... выродок... тварь... ты... погубишь нас обоих...
Пули. Резкие, громкие хлопки. Это папа, выхватив из машины свой старый охотничий карабин, всадил в дрожащую, полупрозрачную фигуру Хозяина несколько пуль. Они проходили насквозь, оставляя дыры, которые медленно зарастали дымом, но каждый выстрел заставлял его конвульсивно дёргаться.
В последний раз он поднял то, что осталось от его руки. Костяшками, уже почти неотличимыми от тени, он потянулся ко мне. В этом жесте не было угрозы. Была... мольба. Последняя, глупая, чудовищная надежда, что я, его дочь, передумаю. Что остановлюсь и разделю с ним эту силу, а не заберу её всю.
Но я была уже не я. Я была сосудом, переполненным его же ядом. Сила, что клокотала во мне, вырвалась наружу не волей, а инстинктом — инстинктом отвергнуть, уничтожить источник боли. Чёрное сияние вокруг моей руки сгустилось в острый, бесформенный клинок из чистой тьмы. И я, не говоря ни слова, не испытывая ничего, кроме леденящего желания покончить с этим, рванула им.
Не по руке. По его самой сути.
Раздался звук, которого не должно быть — тихий, как лопнувший мыльный пузырь, и в то же время оглушительный, как разрыв мироздания. Его теневая плоть не порвалась — она разошлась, как туман на ветру. На секунду в воздухе повисло чёрное пятно, похожее на дыру в самой реальности. А потом из него хлынула кровь. Не алая. Чёрная, густая, как нефть, липкая и дурно пахнущая тленом и холодной медью.
Она обдала меня с ног до головы. Горячая и ледяная одновременно. Брызги чёрной крови попали на снег вокруг и начали впитываться, оставляя после себя не лужицы, а странные, тлеющие пятна, как прожжённая кислота ткань.
А я... я смотрела на это. На пустое место, где секунду назад было чудовище. На чёрную кровь на моих руках. И чувствовала, как переполненный сосуд внутри меня даёт окончательную течь. Тьма хлынула из всех пор, затопив последние островки сознания. Последнее, что я увидела, прежде чем мир поглотила непроглядная чернота, — это лицо Ромы, искажённое немым криком, его руку, всё ещё протянутую ко мне сквозь серебристо-чёрное кольцо нитей.
Ия провалилась. Не в обморок. В саму тьму, которую вобрала в себя. В бездну, которую сама же и создала.