Безумие по наследству
Мы разговаривали долго, засиделись за столом так, что за окном давно опустилась густая, зимняя темнота. В окнах соседних домов мерцали жёлтые квадраты фонарей — то ли от сильного мороза, то ли в моём уставшем восприятии они и правда подмигивали, будто разделяя нашу тихую, сытую идиллию.
Живот, набитый тёплыми пирогами и чаем, приятно и лениво ныл. Мысль мелькнула: если так ещё недельку-другую, от былой истощённой худобы не останется и следа. Скулы перестанут резать так резко, рёбра скроются под мягким слоем возвращающегося к жизни тела. Но странное дело — я уже привыкла к этой новой, облегчённой версии себя. Эта худоба казалась не измождением, а… знаком трансформации. Следом от старой, беззащитной Сони, которой не было места в этой войне. Теперь я была другой — и тело, пусть и ослабленное, отражало эту внутреннюю перековку.
Пока я предавалась этим размышлениям, пытаясь справиться с лёгкой, приятной тяжестью в животе, Рома, бодрый и явно довольный, собрав всю грязную посуду, принялся намывать её с таким усердием, будто от этого зависела судьба мира. Он напевал что-то себе под нос, и по его спине, по лёгкой ухмылке, которую я ловила краем глаза, было ясно — его коварный план сработал на все пять баллов. Пироги выполнили свою миссию по обездвиживанию, мамино сердце растаяло, и теперь оставался лишь формальности.
И точно, как по написанному сценарию, Марина Ивановна, взглянув на часы, ахнула:
— Батюшки, да как же поздно! Никуда ты, Соня, сейчас не пойдёшь, замёрзнешь, да и ночь уже глухая. Остаёшься у нас. Сейчас позвоню твоим, предупрежу, чтобы не волновались.
Она вышла в коридор, и вскоре донёсся щелчок набора номера на старом домашнем телефоне и её приглушённый, успокаивающий голос: «Алло, Тамара? Это Марина. Да всё хорошо-хорошо, они тут у меня, засиделись... Да нет, что ты, пусть остаётся! Мороз же, да и поздно... Конечно, в Ромину комнату, как всегда... Ага, конечно...»
Я сидела спиной к кухне, улыбаясь этому бытовому сценарию спасения от ночной дороги. Сзади послышалось щёлкнувшее выключение воды — Рома закончил свою героическую миссию. Я приготовилась обернуться, как вдруг...
Горячее дыхание коснулось мочки моего уха. По всему телу, от макушки до кончиков пальцев, пробежала волна мгновенных, электризующих мурашек. Уши, я чувствовала, тут же залились густым румянцем — и от неожиданности, и от понимания, чьё это дыхание. Его губы почти не коснулись кожи, лишь обожгли воздухом.
— Всё, хозяйственные дела закончены, — прошептал он, и его шёпот был низким, бархатистым, полным обещаний. — А теперь я хочу кое-чем заняться. С тобой.
Он мягко, но неотвратимо поцеловал меня в шею, чуть ниже линии волос — поцелуй был быстрым, но таким ярким, что по спине снова пробежала дрожь. Потом его рука легла на мою, и он потянул меня со стула, в сторону своей комнаты.
Проходя через коридор, я на секунду задержала взгляд на тёть Марине. Она, прижав трубку к уху, что-то говорила моей маме, и на её лице расплылась та самая, тёплая, понимающая улыбка. Я уловила обрывок её фразы, смешанный с тихим хихиканьем из трубки:
— ...Молодые, чего с них взять... Пусть отдыхают... Да-да, не беспокойся Ксюш...
Рома, не останавливаясь, увлёк меня за собой в свою комнату, мягко прикрыв дверь.
Я огляделась. Комната была непривычно чистой для мальчишеского логова. Будто он готовился к важному приёму. Но не это заставило моё сердце замереть. Над прикроватной тумбочкой, на простой верёвочке, словно драгоценная гирлянда, висели наши фотографии. Те самые, сделанные будто вчера — мы дурачились на его кровати, корчили рожи, я пыталась надеть на него свою шапку. На самом деле, с тех пор прошла целая вечность, вместившая в себя пропасть страха и боли. На самой тумбочке, в уголке, скромно ютились мои детские поделки — кривоватая глиняная чашка, бисерный брелок, всё то, что я когда-то дарила ему с самым серьёзным видом. А рядом с фотографиями висел оберег — тот самый, что я связала для него в первые дни после своего первого попадания в чужое сознание, когда мои пальцы ещё плохо слушались.
Спиной я почувствовала его приближение раньше, чем услышала шаги. Он прижался ко мне сзади, обвив руками талию, и уткнулся носом в шею, в то чувствительное место под ухом. Он был выше на полголовы, и его шёпот лился сверху, тёплый и густой, как мёд.
— Я каждый день смотрю на них, — прошептал он, и его губы слегка коснулись кожи, заставляя меня вздрогнуть. — Утром, перед тем как идти за тобой. И перед сном. Особенно перед сном. Тепло в груди так и рвётся наружу... такое сильное, что мне кажется, я могу взлететь. А потом... потом я хочу только одного. Целовать тебя. Обнимать. Держать. — Он замолчал, и я почувствовала, как его сердце бьётся у меня в спину частыми, глухими ударами. — Понимание, что ты моя... оно меня убивает, Сонь. В самом хорошем смысле. Как будто я всё время падаю, и нет дна. И мне это нравится. Страшно, но нравится.
Я не могла вымолвить ни слова. Я просто положила свои ладони поверх его рук на своём животе, чувствуя, как они дрожат. Мой взгляд скользнул на кровать — ту самую, где были сделаны фотографии. Воспоминания нахлынули тёплой, щемящей волной. Это было до всего. До тьмы, до потерь, до этого нового, измождённого отражения в зеркале. Мир тогда был проще.
Рома медленно развернул меня к себе. Я послушно положила руки ему на плечи, ощущая под пальцами плотную ткань его футболки и твёрдые мышцы. Он смотрел на меня так, будто пытался запечатлеть каждую черту, каждую бледную веснушку, каждый оттенок в моих глазах.
И вдруг он встрепенулся, словно вспомнив что-то очень важное.
— Чёрт, совсем забыл! Сейчас!
Он ловко, почти по-кошачьи, выскользнул из моих объятий и подошёл к подоконнику. Там, в тени, стоял большой, старый магнитофон с двумя кассетными деками. Я не заметила его, когда заходила. Рома что-то покопался на полке под ним, достал большую, чёрную виниловую пластинку в бумажном конверте. С торжественным видом он поставил её на проигрыватель, аккуратно опустил иглу. Раздалось тихое шипение, а затем из динамиков полилась музыка.
Это была не современная песня. Даже не просто вальс. Это была какая-то старинная, невероятно нежная мелодия. Струнные пели тихо, задумчиво, а затем к ним присоединился томный, бархатный саксофон. Звук был тёплым, аналоговым, наполненным лёгким треском, будто источающим само время и романтику далёких эпох.
Рома вернулся ко мне. Он сделал небольшой, галантный наклон, протянув руку.
— Мадемуазель, не желаете ли разделить со мной этот танец?
Я не могла сдержать улыбку, кладя свою ладонь в его большую, тёплую руку.
— Сеньор, я понятия не имею, как это делается.
— Это не имеет значения, — сказал он, мягко притягивая меня ближе. — Главное — позволить себя вести.
Он осторожно расставил мои руки: одну — ему на плечо, другую — в его ладонь. Его собственная рука легла мне на талию, нежно, но уверенно. Он делал всё медленно, объясняя без слов: «Вот так. Расслабься. Доверься».
Потом он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде зажглись искорки. Он сделал шаг вперёд, мягко потянув меня за собой. Я, не ожидавшая такого, неуклюже шагнула и врезалась в него грудью. Мы оба тихо фыркнули, и смех, лёгкий и счастливый, вырвался наружу.
— Видишь? — прошептал он, не отпуская меня, его нос почти касался моего. — Даже когда ты спотыкаешься, ты падаешь точно ко мне. Это и есть идеальный танец.
Мы снова начали двигаться. Я старалась следовать его лёгким толчкам, его направляющему нажиму. Музыка обволакивала нас, создавая собственный, маленький мирок внутри этих четырёх стен.
— Откуда эта пластинка? — спросила я тихо, боясь нарушить магию.
— Нашёл на чердаке, у деда. Он увлекался. Говорил, это музыка для тех, кто влюблён по-настоящему. Которая не стареет.
— Она прекрасна.
— Не она, — поправил он, и его губы скользнули по моему виску. — Ты.
Мы кружились медленно, почти на месте. Мир за окном, с его морозом и тьмой, перестал существовать. Существовали только его руки, держащие меня, его дыхание на моей коже, и эта бесконечно нежная мелодия, будто сплетённая из самого чувства, что вибрировало между нами.
— Знаешь, о чём я думаю, когда танцую с тобой? — его голос был тихим, как шёпот в самой гуще музыки.
— О том, что я наступаю тебе на ноги?
— Нет, — он рассмеялся, и его грудь колебалась под моей ладонью. — Я думаю о том, что так, в обнимку, мы непобедимы. Что никакая тьма не страшна, потому что там, где мы соприкасаемся... там горит свет. Наш свет. И я готов танцевать с тобой так до конца всех наших дней. Даже если «до конца» наступит завтра.
Его слова были не пафосными, а простыми и страшными в своей искренности. Я прижалась к нему сильнее, спрятав лицо у его шеи.
— Я тоже, — прошептала я ему в кожу. — Только пусть «до конца» будет очень-очень нескоро.
— Договорились, — он поцеловал меня в макушку. — А пока... пока просто танцуем.
Мы танцевали, и мир за стенами комнаты растворился, как неважный сон. Не было ни прошлых кошмаров, ни будущих угроз. Было только сейчас. Щека, прижатая к его груди, где под тонкой тканью билось ровное, сильное сердце. Его рука на моей талии — тёплая, живая точка опоры. И музыка, которая, казалось, не звучала из динамиков, а рождалась прямо из тишины между нашими телами, из синхронности дыхания.
— Я никогда не думал, что тишина может быть такой громкой, — прошептал Рома, и его губы снова коснулись моих волос.
— Какая тишина? — я отстранилась, чтобы взглянуть на него. — Музыка же играет.
— Не про неё. Про… это. — Он слегка сжал мою руку в своей. — Тишину внутри. Когда ты рядом, весь этот шум в голове — тревога, злость, всё это — просто затихает. Остаётся только… покой. И эта музыка. И ты.
Я улыбнулась, чувствуя, как его слова наполняют меня таким же тёплым, тягучим покоем.
— У меня было так же. В лесу, у Веры. Там была тишина, но другая — тяжёлая, давящая. А твой голос в голове… он был как якорь. Единственная ниточка, за которую можно было ухватиться, чтобы не улететь совсем.
— И ты ухватилась, — он сказал это не как комплимент, а как констатацию самого важного в мире факта. — Ты всегда держишься. Даже когда кажется, что силы на исходе. В этом твоя самая страшная и самая красивая сила, Сонь. Ты не ломаешься. Ты гнёшься, как ива, но корни держат.
Мы сделали ещё один медленный оборот. Я позволила себе полностью расслабиться в его руках, доверить ему свой вес.
— А знаешь, что мне нравится больше всего? — спросила я, глядя на гирлянду наших фотографий, которая мягко колыхалась от нашего движения.
— Что?
— Что мы можем вот так. Просто. Без всяких «надо» и «опасно». Простоять в обнимку посреди комнаты под старую пластинку. И это будет самым важным делом на свете.
— Это и есть самое важное дело, — он подтвердил. — Всё остальное — просто фон. Шум. А это… это суть.
Он остановился, но не отпустил. Просто стоял, держа меня, и смотрел в глаза. В его взгляде не было страсти, которая обжигает. Была нежность, которая согревает изнутри, как долгий летний день.
— Я иногда боюсь, — признался он вдруг, и в его голосе прозвучала та самая, редкая уязвимость. — Боюсь, что когда-нибудь мы забудем, как это — вот так. Просто быть. Что всё это — война, страх, борьба — съест это чувство.
— Не съест, — я положила ладонь ему на щёку. — Потому что мы будем возвращаться сюда. К этой комнате. К этой пластинке. К себе таким. Это наша точка отсчёта. Наше «несмотря ни на что».
Он наклонился и медленно, бережно поцеловал меня. Это был не жадный, а благодарный поцелуй. Поцелуй за понимание, за веру, за это тихое, украденное у судьбы мгновение покоя.
— Значит, договорились и на это, — сказал он, когда наши губы разомкнулись. Его лоб прижался к моему. — Раз в неделю — вечер обязательных глупостей. Танцы под дедушкины пластинки. Дурацкие селфи. И никаких разговоров о Лесе, Масках и прочей нечисти.
— Никаких, — согласилась я. — Только мы. И тишина, которая громче любой музыки.
Мы снова замерли в объятиях, уже не танцуя, а просто дыша в такт под тихий перезвон саксофона. Окрылённость, о которой я думала, была не бурной радостью. Это была тихая, уверенная свобода. Свобода знать, что где-то в этом жестоком, искажённом мире есть островок, созданный нами двоими. Место, куда можно вернуться всегда. И пока этот островок существует, пока мы помним, как просто стоять и слушать биение сердец друг друга — ничто не сможет победить нас окончательно. Потому что мы сражаемся не только против тьмы. Мы сражаемся за это. За право на тишину, на танец, на этот дурацкий, прекрасный, вечный поцелуй посреди залитой лунным светом комнаты.
Когда последние ноты пластинки растворились в тишине, Рома не отпустил меня. Наоборот, он легко, почти без усилий, приподнял меня и закружил по комнате. Я вскрикнула от неожиданности, а потом рассмеялась, чистым, беззаботным смехом, каким не смеялась, кажется, целую вечность. Кружение было медленным, плавным, но от него захватывало дух — не от скорости, а от счастья.
Рома же, напротив, стал серьёзным. Остановившись, он крепко держал меня на руках, заглядывая в глаза.
— Смеёшься, смеёшься, — сказал он с деланной суровостью. — А если и дальше будешь так мало кушать, буду с ложечки кормить. Каждую ложку — под расписку. И компот изюмный, как в детсаду.
Я снова рассмеялась, уткнувшись носом в его шею.
— Угрожаешь? Буду отказываться. Будет сцена из фильма: «Ложку за папу! Ложку за маму!»
— А я буду отвечать: «А эту — за меня. И эту — тоже за меня. Пока вся кастрюля не кончится», — парировал он, но в его голосе уже пробивалась улыбка. Он медленно опустил меня на пол. — Ладно, шучу. Но правда, кушай больше. Хочешь быть сильной — нужно топливо. А то Зирка скоро тебя тяжелее будет.
Потом он тактично вышел из комнаты, вернувшись через минуту с аккуратно сложенной стопочкой своей одежды — мягкими спортивными шортами и просторной хлопковой футболкой с потускневшим принтом какой-то рок-группы.
— На, переодевайся. В этом спать удобнее.
Когда я, облачившись в его вещи, утонув в ткани, пахнущей им — мылом, тёплым железом и чем-то неуловимо родным, — позвала его, он вернулся не с пустыми руками. В одной руке он сжимал видеокассету в ярком полиэтиленовом боксе, в другой — тарелку с ломтями белого хлеба, густо намазанными сгущёнкой.
— Смотри, что я добыл, — торжествующе объявил он, поднимая кассету. — «Здравия желаю! или Бешеный дембель». Недавно вышел. Чуть из-за него в драку не ввязался в видеопрокате — последняя копия была!
— Восхищаюсь, — честно сказала я, глядя на его сияющее лицо. — Настоящий герой тыдня.
Он вставил кассету в старенький видеомагнитофон под телевизором, и вскоре экран ожил. Мы устроились на его кровате — вернее, на матрасе на полу, заваленном подушками и одеялом, — прислонившись спиной к стене. Я прижалась к нему боком, а он обнял меня за плечи. Мы ели хлеб со сладкой, липкой сгущёнкой, и смеялись над приключениями педантичного Митьки Агафонова, который не пропускал генерала без пароля и отправлял высокое начальство ночевать в сугроб. Смех был лёгким, ничего не значащим, и от этого — особенно ценным.
Под конец фильма, когда титры поплыли по экрану, мы уже едва могли держать глаза открытыми. Сытость, тепло, усталость и это чувство абсолютной безопасности делали своё дело. Мы медленно сползли вниз, на подушки, уже не сидя, а полулёжа. Я перевернулась на бок, и Рома тут же подсунул мне свою руку вместо подушки. Мы оказались нос к носу. Его лицо в полумраке, освещённое лишь мигающим голубым светом от телевизора, было размытым и бесконечно родным.
— Я не сплю, — пробормотал я, чувствуя, как веки неумолимо смыкаются.
— И я не сплю, — отозвался он, но его голос был уже густым, сонным. — Просто… экономлю энергию.
— Для чего? — прошептала я, уже почти не шевеля губами.
— Для… для завтрашнего дня. Чтобы снова… быть с тобой.
Я почувствовала, как его пальцы слабеющим движением провели по моей щеке.
— Я тебя люблю, — выдохнул я, и слова растворились в пространстве между нашими губами.
— Я тебя больше, — еле слышно ответил он.
Это был наш последний, сонный обмен перед тем, как сознание начало отключаться. Я проиграла битву со сном первой. Последним, что я ощутила, прежде чем провалиться в сладкую, глубокую дрему, был его шёпот, губы, коснувшиеся моего лба, и тихие, уже почти неразборчивые слова:
— Люблю… спокойной ночи, моя сильная девочка…
А потом и его дыхание стало ровным и глубоким. Мы уснули, сплетённые в клубок, под мерцание экрана с бегущими титрами, в полной, безусловной безопасности этого маленького, хрупкого и такого прочного мира, который мы построили за одну ночь.
***
Я открыла глаза и застыла от озадаченной пустоты. Ромы рядом не было. Не было его тепла, его дыхания, его руки под моей головой. Вместо знакомых стен, залитых утренним солнцем, меня окружала густая, непроглядная, физически ощутимая темнота. Это была не просто ночь. Это была пустота. Без запаха, без звука, без ощущения пола или стен. Я стояла, хотя и не чувствовала под ногами опоры.
И тут, рядом, послышался шорох.
Я резко обернулась. Из мрака, словно проявившись на фотобумаге, возникла фигура. Антон. Он стоял, прижавшись спиной к чему-то невидимому, его лицо в полумраке было бледным пятном, искажённым страхом и смущением. Он был здесь. Я была здесь. Но он меня не видел. Я попыталась заговорить, окликнуть его, но губы будто склеились, а звук, если и выходил, тут же тонул в липкой тишине. Я была призраком в его прошлом. Зрителем. Я могла лишь смотреть и разговаривать сама с собой, бессильным шёпотом комментатора чужой трагедии.
Антон, собравшись с духом, осторожно перешагнул невидимый порог. Тьма вокруг нас сгустилась, обрела очертания. Мы оказались в прихожей его дома. Я узнала скрипучие половицы, запах старого дерева, дешёвого освежителя воздуха и чего-то горького — страха, может быть. Из кухни доносился голос. Моё сердце ёкнуло — может, мама? Но нет. Это было холодное, бесстрастное бормотание радио:
«...циклон, о котором мы предупреждали, двигается к региону. Завтра синоптики обещают ветер с порывами до пятнадцати метров. МЧС призвало жителей соблюдать меры предосторожности. Дороги перекрыты, холодная воздушная масса практического происхождения несёт с собой буран...»
Голос дикторши звучал неодобрительно, как предсказание конца света, наложенное на эту и без того мрачную сцену.
Сверху, с верхнего этажа, донеслись другие голоса. Не радио. Живые. Громкие, резкие, пронзительные. Заскрипели ступеньки — протяжно, жалостливо, будто сам дом стонал под тяжестью происходящего. Антон, затаив дыхание, начал подниматься. Я, невидимая тень, последовала за ним. Я чувствовала не ногами, а всем существом, как его сердце за время каждого шага успевало ударить пять, шесть раз — дикой, птичьей дробью страха.
Дверь родительской спальни была приоткрыта. В щели лился жёлтый свет, и в нём разворачивался театр теней. Чёрные, угловатые силуэты исполняли свой ужасный, давно отрепетированный танец ненависти. Силуэт женщины — Карины — взметал руки к потолку в немом, яростном крике, когда она шипела что-то, чего я не могла разобрать. Мужской силуэт, широкоплечий, стоял, скрестив руки на груди, нависая, как грозовая туча. И вот долетели обрывки фраз, пробившиеся сквозь гул в моих ушах:
— Мы все в опасности! И всё из-за тебя! И не ври! Ты видел его в посёлке! Он вычислил, где мы живём!
— Это был не он! — отрезал мужской голос, низкий и усталый.
— Я читала в газетах, на что способны твои дружки!
Антон, будто ошпаренный, рванул в сторону своей комнаты, проскочив мимо этого ада. Я метнулась за ним и в коридоре наткнулась на другую фигурку. Маленькую. Оля. Она стояла, вжавшись в стену, прижав ладошки к ушам. Её личико было опухшим от слёз, губы дрожали. Она смотрела в пустоту широкими, полными ужаса глазами. Этот вид заставил моё сердце сжаться в ледяной комок, а по спине пробежал холодок от тяжёлого, горького осознания.
Наши семьи... они такие разные. Мои родители могли спорить, да, но их конфликты гасились шуткой, объятием, чашкой чая. Здесь же... здесь война была образом жизни. Питательной средой.
Антон подбежал к сестре.
— Что случилось? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, будто он давно не пил.
— Они разведутся, — хныкнула Оля, и новые слёзы покатились по её щекам.
Антон, не говоря ни слова, обнял её и прижал к себе. Он искал в этом объятии утешения не только для неё, но и для себя. Крики из спальни обрушивались на них со всех сторон: справа, слева, сверху, снизу. Они били по макушкам, как тупые молоты. Ругань падала на их головы, и дети инстинктивно прикрыли их руками, точно беженцы, спасающиеся от бомбёжки.
— Я хочу уйти! — закричала Оля, сильнее зажимая уши.
— В свою комнату? — переспросил Антон, пытаясь быть логичным в этом хаосе.
— Нет! Дальше! Отведи меня в Небыляндию! Ты обещал!
Антон осторожно, с бесконечной нежностью, отнял её руку от уха и повёл мимо двери, за которой по-прежнему вибрировала ярость. Голос Карины прорывался сквозь дерево:
— Из-за тебя!
— Ради кого...
— Только себя!
— Никогда в жизни!
Я чувствовала всем нутром, как в эти минуты Антон презирает своих родителей сильнее, чем они презирали друг друга. В его молчании, в его сжатых кулаках клокотала та же ярость, но направленная вовнутрь, отравляющая его самого.
Они зашли в его комнату. Антон щёлкнул шпингалетом на двери и прислонился к ней спиной, как будто пытаясь удержать весь внешний ад. Колени у него подгибались.
— Послушай, Оля, — сказал он, и его голос был тихим, надтреснутым. — Мне тоже здесь плохо.
— Ты хотя бы в школу ходишь! — выпалила она, как последний аргумент.
Антон невесело, коротко хохотнул. Звук был похож на лай раненой собаки.
— Эта школа — кошмар! Меня там все ненавидят!
«Неправда!» — крикнула я беззвучно, и слова отдались болью в моей собственной груди. Слёзы навернулись на глаза, горячие и беспомощные.
— Антон, это неправда... — прошептала я в пустоту, зная, что он не услышит. — Мы считаем тебя... если не другом, то... своим. Человеком. Пожалуйста, не думай так!
— Только одна девочка надо мной не смеётся, — продолжал он, глядя в пол. — Зато жалеет, как побитого пса.
— Ты не пёс! Ты... — начала Оля, но запнулась, не зная, что сказать.
— Я не понимаю, кто я... Но там, снаружи, ничем не лучше, чем в доме.
— Где же лучше? Давай пойдём туда! Полетим, поплывём!
— Если б можно было... — Антон закрыл глаза, — я бы всё на свете отдал, чтобы уйти. И забрать тебя с собой.
Верхняя губа Оли дрогнула. В её глазах вспыхнула последняя, детская надежда.
— Клянёшься?
Антон посмотрел на неё, и на его лице появилась горькая, старческая улыбка, не по годам мудрая и печальная.
— Что б мне умереть! — выдохнул он, и это прозвучало не как ругательство, а как самая страшная, самая искренняя клятва отчаяния.
Руки мои тряслись. Два ребёнка, потерянных в мире взрослой злобы. Боже, дай мне знак! О, дай мне знак! — молилось что-то во мне. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы они больше никогда не страдали!
Не в силах больше стоять в стороне, я протянула руки — к Оле, к Антону. Я хотела обнять их, прикрыть от этого ужаса, сказать, что они не одни. Но в тот миг, когда мои невесомые пальцы должны были коснуться их плеч, всё вокруг задрожало.
Их фигуры, комната, крики из-за двери — всё это рассыпалось. Не с грохотом, а с тихим, печальным шелестом, словно пепел от сгоревшей фотографии. Они превратились в тысячи тёмных пылинок, которые закружились в невидимом вихре и растворились в той самой первоначальной, всепоглощающей пустоте.
Видение сменилось резко, без перехода. Будто кто-то щёлкнул пультом. Новый кадр.
В комнате Антона что-то глухо стукнуло о карниз снаружи. Оля вздрогнула и бросила взгляд на окно, затянутое морозным узором.
Бам! Ещё один снежок шлёпнулся в раму.
— Ты ждёшь кого-то? — спросила Оля.
Антон не ответил. Он отпустил её запястье, которое до этого держал, будто ища опору, и она всхлипнула. Он прошёл по комнате, морщась от каждого нового родительского вскрика, который пробивался снизу. Теперь они переместились на кухню — послышался звук бьющейся посуды, грубый рёв отца, пронзительный визг матери.
Антон подошёл к окну. Рывком дёрнул штору и с силой распахнул его. Ледяной воздух ворвался внутрь. А внизу, в белом мареве падающего снега, стояли они. Совушка, Медвежутка, и конечно же, пленительная Алиса. Они махали ему снизу, как старые приятели.
Оля ахнула, завидев девочку-птицу.
— Я же говорила, — прошептала она Антону, её глаза округлились.
— Да знаю, — ответил Антон, не глядя на неё. — Я тебе всегда верил.
— Кто они? — в голосе Оли, помимо страха, прозвучало жадное любопытство.
— Чтобы в такую погоду дома сидеть, надо быть очень скучными детьми! — крикнула снизу Алиса, и её голос был звонким, как колокольчик, и сладким, как леденец.
Видение начало рассыпаться по краям, как подгоревшая плёнка. Я снова осталась одна в пустоте, но не надолго. Новая, более мощная волна потока информации обрушилась на моё сознание. Я ощутила холод ветра на его щеках, липкий страх в его горле, заманчивый зов из леса. От этого перегрузки мои ноги подкосились, и я рухнула на колени, схватившись за голову. Силы... на исходе... Нужно продержаться... хоть чуть-чуть...
Со стороны леса, сквозь вой метели, донёсся крик Алисы:
— Не в этой жизни! Давайте скорее, Дед Мороз уже заждался нас во дворце!
Антон пожал плечами — жест обречённости и странного облегчения. И побежал. Потому что от бега, от движения вперёд, пусть и в пропасть, цепи домашнего страха ослабевали.
Видение рассыпалось и тут же, резко, возникло новое. Я на трясущихся, ватных ногах встала. Посмотрела на свои руки — они стали полупрозрачными, будто я сама была призраком. Я ужаснулась, но взгляд мой приковался к Антону и Оле.
Они стояли у входа в... дворец. Нет, не дворец. В ледяную пещеру, фантастически украшенную сосульками, мерцающими изнутри холодным синим светом. Дважды приглашать не пришлось — дети, заворожённые, вошли внутрь, вертясь и жмурясь от ослепительных, искусственных искр, сыпавшихся с потолка.
В глубине, на сверкающем троне из голубого льда, сидел Дед Мороз. Пушистые белые помпоны покачивались на его раздвоенной шапке. Белоснежная, неестественно густая борода скрывала нижнюю часть лица. Он сидел спокойно, величественно.
Хромая и держась за живот от нарастающей тошноты и слабости, я подошла к Антону вплотную, как будто могла его защитить. И по ощущениям, по тому, как этот образ вибрировал в пространстве, мне стало понятно: он был таким, каким Антон себе его воображал давным-давно, когда ещё верил в мамины сказки. Высоким, сильным и косматым, излучающим одновременно морозную чистоту и тепло праздника.
И голос его, густой, глубокий, бархатный, окутал детей, словно дым праздничного костра:
— Ольга и Антон! Заждался я вас! Подходите ближе, не бойтесь...
Я уже почти не слышала слов. Моё восприятие было забито до предела другим. От Оли и Антона исходила волна... счастья. Да, счастья. Острое, пьянящее, долгожданное. Сбывшаяся детская мечта. Но оно было ужасно. Потому что было перемешано — нет, пронизано — страхом и ужасом, который навивал на меня сидящий на троне. Это была отрава, замаскированная под нектар.
Осознание пришло быстро, но слишком поздно. Под маской. Под этой роскошной белой бородой, под этой добродушной личиной... «Отец». Хозяин Леса. Своим нутром, своим искалеченным даром я чувствовала тьму, что сочилась от него, как смола из треснувшего ствола. Запах. Тот самый, сладковато-гнилостный запах сырой земли и разложения, врезался мне в ноздри, хотя в фрагментах прошлого я не должна была ничего чувствовать. Точно он. Будь я там тогда, наяву, поняла бы сразу.
Я снова рухнула, на этот раз прямо у подножия ледяного трона. Голова раскалывалась. Мир поплыл. И в этот миг мне показалось, что «Дед Мороз» медленно повернул голову. Его глаза, скрытые в тени нависших бровей, встретились с моими. И под маски, я увидела, как растягивается медленная, торжествующая улыбка. Он видел меня. Он знал, что я здесь, в его ловушке, в его спектакле.
«Нужно держаться... нужно узнать, что он делает...» — крутилось в голове, как заевшая пластинка. Я собрала последние крохи сил, упёрлась руками в ледяной, скользкий пол, пытаясь встать. В последней попытке собрать оставшиеся силы воедино, я увидела как дети с аппетитом едят конфеты из какой-то кучи. Рты их были перемазаны в шоколаде, Оля радостно хихикала подначивая брата, а звери, словно обезумившие от голода, издавая чавкающие звуки поедали грязную гору конфет.
И вдруг видение затрещало, как разбивающееся стекло. Пространство завибрировало, заходило ходуном. Всё вокруг — дворец, трон, улыбающийся кошмар, дети — стало рушиться, осыпаться ледяной пылью. Я закричала, но звука не было. И я полетела вниз, в чёрную, бездонную пропасть, что зияла под рушащимся миром.
***
Резко распахнув глаза, я ощутила, что задыхаюсь. Воздух был тёплым, плотным, реальным. Рядом — ровное, глубокое дыхание. Я медленно, с трудом повернула голову. Рома. Он спал, его лицо было безмятежным в лунном свете, падающем из окна. Его рука всё ещё лежала под моей головой. Это простое, грубое ощущение — его кожа, его тепло. Я уставилась в потолок, перевернувшись на спину, и попыталась отдышаться. Сердце колотилось, как бешеное, тело было мокрым от холодного пота.
— Что со мной происходит?.. — выдохнула я шёпотом, полным растерянности и страха.
И в этот самый миг, нарушая ночную тишину, в коридоре раздался резкий, пронзительный, настойчивый звонок домашнего телефона.
Я осторожно, как партизан, приподнялась, стараясь не потревожить сон Ромы. Но назойливый, рвущий тишину звонок уже сделал своё дело — он повернулся на другой бок, сонно пробормотав что-то неразборчивое. Мои ноги подкашивались, всё ещё дрожа от слабости после видения, но адреналин заставил их двигаться. Я выскользнула из комнаты и, почти падая, рванула в коридор.
Холодный пластик трубки прилип к ладони. Я поднесла её к уху.
— Алло? — мой голос прозвучал хрипло и сонно.
— Позовите Соню, — раздался в трубке голос. Требовательный, подчёркнуто серьёзный, лишённый обычных Лениных интонаций. — Я знаю, она сегодня у вас ночует.
Моё сердце ёкнуло. Это была Лена. Но не та, что смеялась сегодня днём.
— Лен, ты время знаешь, сколько? — прошипела я, понизив голос. — А если бы не я встала, а кто-то другой? Поверь, дали бы втык.
— Сейчас полтретьего ночи, — отрезала она, не обращая внимания на мои претензии. Её голос был точным, как скальпель.
— Чего тебе не спится в полтретьего ночи? — передразнила я её, пытаясь скрыть нарастающую тревогу за показным зевком.
— Сонь. — В её голосе появилась сталь. — Ты знала, что тридцать лет назад у нас в посёлке тоже дети пропадали?
Я присела на холодный стул у прихожей. Разговор принимал опасный оборот.
— Да, знаю.
— И что наш участковый, Тихонов, был одним из тех пропавших ребят. Ещё и девочка одна. Их нашли, и они живы.
— Знаю, — повторила я, уже насторожившись. — Но не понимаю, к чему ты.
— А к тому, что я уверена, ты не знаешь, — её голос стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого слова прозвучали громче, — ...что остальные дети... сгорели. Заживо. В пожаре.
Словно ледяная игла прошла по позвоночнику. Я встрепенулась, вся сонливость как рукой сняло.
— Сгорели? Стой. С чего ты вообще это взяла? Откуда? И зачем, Лен? В три ночи?!
— Я же говорила, что буду помогать, — ответила она, и в её тоне слышалась горькая гордость и усталость. — Нашла всё это на чердаке. Не знаешь, помнишь или нет моего дедушку? Он раньше помогал искать детей.
В памяти всплыл образ сухонького, молчаливого старика, который всегда смотрел куда-то вдаль пустыми глазами.
— Да, помню его. Потом ты говорила, он... в психушке лежал.
— Да. Сейчас в городе, с бабушкой. Но не суть. — Она сделала паузу, и я услышала шелест бумаги. — Я нашла на чердаке записи. И дела из участка. Не знаю, как он их смог забрать, но они у нас. Так же тут написано им же, что случилось в ту ночь. Он описывает... некого «Всевышнего». Который себе присматривал слуг. Наделял их силой. Будил в них какое-то... звериное начало. И управлял ими через особые маски и... паразитов. — Голос её дрогнул на последнем слове. — Я сначала думала, что и правда не зря его в психушку бабушка положила. Но после того, что ты мне рассказала... я думаю, между этим есть связь. Прямая.
Воздух в коридоре стал густым и тяжёлым. Я сжала трубку так, что пальцы побелели.
— А что ещё там написано? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим, приглушённым от ужаса.
— Не знаю... Тут много ещё листов, но они все замазаны и перечёркнуты. Видно только обрывки слов... — она замолчала, вглядываясь, судя по шороху. — ...Ммм... «Конфеты»... «Мясо»... Ничего не понимаю. А ты?
— Тоже не особо, — с трудом выдавила я. Мысли метались, пытаясь сложить пазл. — Лен... а далеко ли твой дедушка живёт?
— Да нет... ну, если на автобусе, то может, больше получаса. А если пешком, то... — она запнулась, осознав. — Погоди, ты хочешь съездить к нему? То есть то, что я нашла, может помочь?!
— Пока не знаю, — честно призналась я. Сердце колотилось где-то в горле. — Но то, что ты нашла... это очень важно. Очень. Спасибо тебе. Огромное спасибо. Давай завтра... нет, уже сегодня, после школы, вместе съездим. А сейчас — спать.
— Может, я ещё тут что найду... — её голос снова стал одержимым, жаждущим продолжения.
— Нет, — резко, почти грубо перебила я. Страх за неё, дикий и холодный, заставил меня быть жёсткой. — Спать, Лен. Ты и так много сил потратила. Пожалуйста, побереги себя. Прямо сейчас положи эти бумаги и иди спать. Обещай.
В трубке повисло тяжёлое молчание.
— Обещаю, — наконец сдалась она, и в её голосе послышалась детская усталость. — Спокойной ночи, Сонь.
— Спокойной. И... ещё раз спасибо.
Я положила трубку. Рука дрожала. Тишина в коридоре теперь казалась зловещей, наполненной эхом только что услышанного. Обрывки кошмара старика, оказавшиеся чудовищной правдой. И Лена, моя бесстрашная, упрямая Лена, уже копала слишком глубоко.