Утренняя серенада
Я осторожно, всё ещё с колотящимся сердцем, припала к стеклу и глянула вниз.
И застыла.
Под окном, запрокинув голову и прямо-таки сияя улыбкой до ушей, стоял Рома. В руках он сжимал свою старенькую, видавшую виды акустическую гитару. Он что-то кричал, но через стекло я не слышала. Я озадаченно перевела взгляд на Зирку. Та, кажется, поняла всё раньше меня. Она издала звук, очень похожий на вздох, закатила глаза, насколько это возможно для орлицы, и величественно уселась на подоконник, сложив крылья.
Сердце, только что готовое выпрыгнуть от ужаса, теперь забилось по совершенно иной причине — от дикого, смешного облегчения и нарастающего любопытства. Я распахнула окно.
— Рома! Прости! Я проспала будильник, сейчас быстро оденусь! — выпалила я, и морозный воздух обжёг горло.
— Стой! — крикнул он снизу, и его голос сорвался на смешной визг от холода. Он откашлялся и сделал знак кому-то в сторону. — Бяша! Поддай бит!
Тут я заметила фигуру поодаль. Бяша, закутанный в огромную куртку, стоял в окружении трёх перевёрнутых железных вёдер. В руках он сжимал две толстые палки. Он кивнул с сосредоточенным видом профессионального сессионного музыканта, отчеканил несколько раз палкой о палку, задавая ритм, и принялся колотить по вёдрам. Звук был оглушительным, абсолютно не музыкальным, больше похожим на аварию в котельной, но в его лице была такая серьёзность, что я не смогла сдержать смешок.
И тут Рома, поборов дрожь в замёрзших пальцах, принялся перебирать струны. Аккорды выходили корявыми, гитара фальшивила на морозе, но он старался изо всех сил, прищурившись от сосредоточенности. А потом… запел. Голос у него был низким, хрипловатым, не поставленным, но в нём была такая натужная, искренняя старательность, что у меня перехватило дыхание.
— "Рассвет холодком стёкла точит,
А я у окна твоего на часах.
Мир спит, но мое сердце хочет
Шептать тебе имя в снегах и ветрах.
Готов пройти сквозь стужу и град,
Чтоб лишь на миг увидеть твой взгляд.
Растопить руками зимнюю гладь,
Лишь бы тебя в объятья принять-я-ять!"
Бяша яростно залупил по вёдрам.
— "Ты — тишина после долгой войны,
Ты — летний зной посреди января.
Я буду петь, пока не сойдут все мосты,
Эта песня — моя и твоя, лишь твоя-я-я!
Я не герой из старых книг,
И не ангел с крылом за спиною.
Но я тот, кто на светлый твой крик
Прибежит, растеряв всё спокойствие.
И пусть гаснут созвездья, один за одним,
И метель засыпает все следы до весны —
Я прорвусь. Потому что ты дышишь. Потому что ты — жизнь.
И любовь эта дикая — сильней тишины."
Он пел, краснея не только от мороза, а я стояла, облокотившись о подоконник, и смотрела на это безумие широко раскрытыми глазами. Щёки и нос горели от колючего ветра, изо рта валил пар, но я этого не замечала. Во дворе начали появляться первые зеваки — соседи выглядывали из окон, кто-то остановился по пути на работу. Роме и Бяше было явно плевать.
Когда последний корявый аккорд, и особенно мощный удар Бяши по самому большому ведру отгремели, воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием «музыкантов». Рома, весь красный, с сияющими глазами, уставился на меня.
— Ну? — прокричал он. — Будильник получше?
Я не могла говорить. Я просто покатилась со смеху, тихого, счастливого, который сотрясал всё тело. Слёзы выступили на глазах — но теперь это были слёзы от смеха и от этого абсурдного, прекрасного тепла, которое разлилось по груди, растопив весь ночной лёд.
— Идиот! — наконец выдохнула я, вытирая глаза. — Полный идиот! Вы оба! Вы заморозите всё, что можно!
— Зато эффектно! — парировал Рома, победно подняв гитару над головой. Бяша, солидно кивнув, начал собирать свои «ударные».
— Жди пять минут! — крикнула я, захлопывая окно.
Зирка, наблюдая за всей этой сценой, буркнула что-то, что явно переводилось как «люди — странные существа». Но в уголке её клюва, мне показалось, дрогнуло подобие улыбки.
Это утро началось не со страха. Оно началось с корявой гитары, грохота вёдер и безумной, прекрасной серенады под моим окном. И это было лучше любого будильника.
Я с грохотом, нарушившим послеконцертную идиллию, слетела со второго этажа, едва не запнувшись о последнюю ступеньку, и ворвалась на кухню.
Там царила атмосфера тихого, едва сдерживаемого веселья. За столом сидела вся семья. Папа, склонившись над тарелкой, издавал странные крякающие звуки, пытаясь скрыть смех. Мама прикрывала рот салфеткой, но глаза её предательски искрились. Вика, красная от восторга, болтала ногами под стулом и показывала пальцем в окно:
— А потом Бяша как начал БДЫНЬ-БДЫНЬ-БДЫНЬ! А Рома как заорет! Прямо как по телевизору!
Бабушка Тамара сидела в своём кресле у печки, попивая чай, и смотрела на меня с мягкой, понимающей улыбкой. Казалось, в её взгляде читалось: «Молодцы пацаны. Жизнь, она ведь не только про тьму».
— Ну что, наша оперная дива? — не удержался папа, отложив ложку. — Приём записей на бис ведётся? Хотели было вызвать МЧС — думали, у нас либо обвал, либо медведь в кастрюли забрался.
— Па-а-ап! — фыркнула я, налетая на бутерброды. — Это был… творческий порыв.
— Порыв, говоришь? — подхватила мама, её голос дрожал от смеха. — У нас после этого «порыва» собаки во дворе до сих пор воют в унисон. Я думала, трубы отопления лопнули.
— А мне понравилось! — объявила Вика. — Теперь можно не будильник ставить, а Рому с гитарой под окно? Он громче!
Я, набивая рот бутербродом с колбасой, только мотала головой, пытаясь одновременно жевать, смеяться и не подавиться. Бабушка Тамара кашлянула в кулак.
— Способ, конечно, оригинальный, — сказала она, и в её глазах играли искорки. — В наше время в окно камушками кидались. Прогресс, однако.
— Вот именно, прогресс! — папа развёл руками. — Раньше — камушек. А теперь — целый акустический теракт с ударной установкой из хозинвентаря. Гордиться надо! Наш посёлок в авангарде молодёжных трендов.
— Вы меня совсем засмешите, — пробормотала я, уже запивая таблетки большим глотком чая. — Я тогда опоздаю, и Лилия… — я запнулась, вспомнив, что нашей классной сейчас нет, и на секунду настроение упало.
Мама, заметив это, быстро перевела тему:
— Ладно, ладно, дожуй уже и беги. Только шарф хорошенько завяжи. После такого концерта можно и уши, и горло отморозить. Рома, я посмотрю, не только на гитаре, но и на градуснике играть умеет.
Я, закончив с завтраком, рванула в коридор. Со стороны кухни ещё доносились обрывки фраз:
— Интересно, гитара-то его не лопнула от мороза?..
— Главное, чтоб Бяшины вёдра… Их ещё на огороде летом использовать…
— Деду, — серьёзно сказала Вика, — а когда я вырасту, мне тоже под окно будут играть?
— Обязательно, — папин голос звучал торжественно. — Но мы с бабушкой сначала проведём кастинг. И проверку на звукоизоляцию.
Я, натягивая пальто и кутаясь в шарф так, что оставались только глаза, не могла сдержать улыбку. Этот утренний абсурд, эти смешки — они были как глоток свежего воздуха. Щит из обычной, глупой, прекрасной жизни, который они выстраивали вокруг меня, даже не догадываясь, от чего именно защищают.
— Всё, я побежала! — крикнула я, хватая рюкзак.
— Смотри под ноги, а не в окна певцов! — напутствовал папа.
— И передай Роме, — добавила мама, уже полностью серьёзно, но с тёплым блеском в глазах, — что кофе он у нас ещё не пил. Как отогреется — заходить может. И… спасибо ему за будильник. Действительно, эффективный.
Я кивнула и выскользнула за дверь. Холод ударил в лицо, но внутри по-прежнему горело тепло от этого дурацкого, чудесного утра.
Только захлопнула дверь, сделав шаг на крыльцо, и уперлась носом… в букет. Небольшой, скромный, но ярко-желтый букет ромашек, аккуратно перевязанный бечевкой. За ним было раскрасневшееся на морозе, смущённое до ушей лицо Ромы. Он тяжело дышал, пар валил изо рта, будто он только что пробежал марафон.
— Держи, — буркнул он, сунув цветы мне в руки.
Я взяла их, ошеломлённая. От холода они были слегка припорошены инеем, но выглядели невероятно живыми и неуместными в этой зимней стуже.
— Ты где их взял? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от жёлтых лепестков. — У нас же цветочных магазинов нету...
Рома отвёл глаза, поёрзал на месте.
— А... да там... пф... — он махнул рукой куда-то в сторону, явно придумывая на ходу. — Сходил в город, там есть один... открылся, типа... ну, в общем...
Он врал. И врал ужасно. Но в этой ужасной, искренней лжи было столько старания, что у меня внутри всё перевернулось. Я не смогла сдержать широкой, дурацкой улыбки. Букет полетел в сугроб (ненадолго, я же не чудовище), а я накинулась на Рому с объятиями, целуя его холодные щёки, нос, лоб, подбородок.
— Ты самый лучший! Самый-самый! Идиот! Сумасшедший! Где ты их зимой откопал?! — я тараторила между поцелуями.
Рома, сначала застывший от неожиданности, рассмеялся, обнял меня за талию и сам принялся отвечать, целуя меня в висок, в уголок губ, сгоняя с ресниц иней.
— Секрет... Главное — понравилось? Будильник и цветы — полный комплект обслуживания.
— Понравилось! Ещё как!
Наши минутку нежности прервали сдавленные, но от этого не менее издевательские смешки. Мы разомкнули объятия и обернулись. Возле забора, красные от холода и от смеха, стояли Бяша и Лена. Бяша всё ещё сжимал в руках свои палки-барабанные, а Лена, закутанная в огромный шарф, смотрела на нас с таким умилением и ухмылкой, что стало ясно — она наблюдала за всем представлением с самого начала.
— Ну что, Шекспир? — крикнул Бяша, широко ухмыляясь. — Аплодисменты принял? Или на бис вызовут?
— Бис будет стоить дороже! — парировал Рома, не выпуская меня из полуобъятий. — Вёдра, кстати, погнул. Придётся тебе новые для огорода покупать.
— Зато историческое событие запечатлели! — Лена подошла ближе, сияя. — Я всё на камеру снимала! Называется «Утренний переполох, или Как разбудить принцессу с помощью хэви-метала и полевых цветов». Обязательно покажу вашим детям!
Мы все рассмеялись. И тут я вдруг сообразила, посмотрев на часы на руке у Лены.
— Ой, чёрт! Да я же не проспала! Нам ко второму уроку нужно!
Поднялась лёгкая паника. Рома подхватил букет из сугроба, отряхнул. Я распахнула дверь, засунула внутрь голову и крикнула в коридор:
— Мам, цветы в воду, пожалуйста! Мы побежали!
Из глубины дома донёсся весёлый голос: «Цветы?! Зимой?! Ладно, разберёмся! Бегите!»
Мы схватили гитару, Бяша под мышку пристроил свои вёдра, теперь уже как вещественное доказательство, и нашей шумной, смеющейся четверкой мы двинулись по заснеженной дороге к школе. Рома шёл рядом, его рука была тёплой и твёрдой в моей. Бяша и Лена спорили впереди, что звучало громче — его «ударная установка» или Ромин вокал.
Рома наклонился ко мне так, что его губы почти коснулись моего уха, заглушая споры наших друзей впереди. Его голос стал тихим, интимным, полным той заботы, которую он не решался показать при всех.
— Сонь, — прошептал он. — Как ты? Всё ещё болит? Глаза, уши? Ты вчера... — он запнулся, не решаясь назвать тот кошмар в гараже прямо, — ...после всего, ты еле стояла.
Я прижалась плечом к его плечу, чувствуя тепло сквозь слои одежды.
— Глаза... как будто песком засыпаны. Свет режет. Но вижу. Уши вроде нормально, только если громко — неприятно. А так... — я вздохнула, глядя на жёлтые ромашки. — А так, как будто меня вывернули наизнанку, а потом собрали обратно, но что-то перепутали.
— Собрали правильно, — он твёрдо сказал, сжав мою руку. — Самую важную часть — сердце — точно не перепутали. Оно на месте. И бьётся.
Я улыбнулась ему краем губ.
— А ты как? Нога? И... там, где щупальце?
Рома поморщился.
— Нога ноет, как после вывиха. Но Вера дала мазь, тянет и греет. А вот здесь... — он незаметно ткнул себя в грудь, — ...здесь странно. Как будто шрам изнутри. Не болит, но... помнит. Помнит этот холод. Но зато теперь я знаю, что твой свет его жжёт. Это хорошее чувство.
Мы прошли несколько шагов в молчании, слушая, как Лена доказывает Бяше, что её бы тошнило от такого пения, будь она ближе.
— Кстати, — Рома как бы невзначай продолжил, глядя прямо перед собой. — Мама ждёт тебя сегодня после школы. Сказала: «Или Соня сама придёт на пироги, или я за шкирку притащу». У неё, кажется, накопилось.
— Ой, — я почувствовала приступ вины. — Мне правда стыдно. Я столько раз обещала...
— Не парься. Она не злится. Просто переживала. И хочет вживую убедиться, что ты в порядке. И... — он на секунду запнулся, — ...что я в порядке рядом с тобой.
Я кивнула, понимая. Марина Ивановна чувствовала что-то, как и мои родители. И ей нужны были свои, материнские доказательства.
И тут я заметила, что Рома идёт с какой-то странной, слегка глуповатой улыбкой. Не той, что от шутки, а счастливой, заговорщицкой.
— Ты чего? — прищурилась я.
— Да так... — он сделал вид, что задумался. — Просто если мы сегодня у мамы засидимся... ну, обсуждать всё, пироги есть... может, уже поздно будет отпускать тебя. Мороз, темнота... Нерационально.
Я почувствовала, как теплеют щёки под шарфом.
— И что же предлагаешь?
— Ну, можно... — он понизил голос до игривого шёпота, — ...остаться. У меня. Как в прошлый раз. И... мы опять будем спать вместе.
Последнюю фразу он сказал так просто и искренне, что в ней не было и намёка на что-то двусмысленное. Была только потребность в близости, в уверенности, что я рядом, живая и целая.
— То есть твой коварный план, — сказала я, стараясь сохранить серьёзность, — это закормить меня пирогами, а потом взять в заложники?
— Самый мирный план захвата заложников в истории, — кивнул он. — Согласна на условия?
Я притворно вздохнула.
— Ладно уж. Только если пироги с капустой. И если ты не будешь храпеть.
— Я не храплю! — возмутился он.
— Ага, а ещё ты не поёшь под окнами, — фыркнула я, и мы оба рассмеялись.
Впереди Лена обернулась:
— Ой, а эти двое в своём мире опять! Опять шепчутся! Бяша, давай им тоже серенаду споём, пусть не отрываются от коллектива!
Бяша тут же принял боевую стойку, замахнувшись одной из своих палок, как микрофоном.
— Держитесь, граждане! — провозгласил он фальцетом. — Для наших влюблённых черепашек — специальный хит! Называется «Не шаркай ногами по асфальту, а то отморозишь тапки!»
Он сделал несколько фальшивых пассажей голосом, явно пародируя какого-то поп-идола, а Лена, хихикая, подхватила, изображая бэк-вокалистку:
— Та-а-а-пки, та-а-а-пки, от мороза никуда-а!
— В тепле надо держаться парой! — выпалил Бяша, указывая палкой на нас. — Иначе нос отпадёт, это не шу-у-утки!
Рома закатил глаза с таким драматизмом, будто ему предложили съесть суп с волосами.
— Слушайте, вы хоть бы рифму подобрали. «Парой» и «шутки» — это вообще из разных опер.
— А у нас авангард! — парировала Лена, прыгая через сугроб. — Мы не ограничены вашими мещанскими представлениями о поэзии. У нас свободный стих! Как у Маяковского, только про тапки!
— Маяковский в гробу перевернулся, — пробормотал я, но не могла сдержать улыбки.
— Он бы оценил! — Бяша сделал трагическую паузу. — «Любовь — это тапки, что греют в пути! И если их нет — приходится идти босиком по судьбе!» Глубоко!
— Босиком по судьбе... — Рома покачал головой. — Это ты у мамы стихи для открытки на 8 марта подсмотрел?
— Нет! Это моё! Авторское! — Бяша прижал палку к груди, изображая оскорблённого гения. — Я требую признания и... тарелочку твоей маминой тушёнки в качестве гонорара!
— За такое «произведение» тебе дадут не тушёнку, а подзатыльник, — рассмеялась Лена. — Ладно, хватит мучить народ. А серьёзно, вы что, вечером опять куда-то? — она перешла на нормальный тон, но с любопытством.
— К Роме, к маме, — быстро сказала я, чувствуя, что оправдываюсь. — Пироги обещала.
— Ага, пироги, — протянула Лена с многозначительной ухмылкой. — И наверняка эти пироги такие тяжёлые, что после них домой идти нельзя. Слишком поздно. Опасно. Придётся ночевать.
— Абсолютно верно, — невозмутимо подтвердил Рома. — Мамины пироги — оружие массового поражения. И заложников берут.
— Ну конечно-конечно, — подмигнул Бяша. — Мы всё понимаем. «Пироги». Главное — не проспите завтра снова. А то мы уже вёдра все в округе повыбиваем, народ начнёт жаловаться.
— Для тебя мы запасные припасём, — пообещал Рома. — Целую гору. Чтоб ты развивался.
Так, перебрасываясь шутками и дурачась, мы и добрались до школы.
Звенящая тишина школьного коридора после уличного гама и дурачеств оглушила. Воздух пах пылью, старыми книгами и чем-то невыразимо грустным. Мы затащили гитару и вёдра с палками в подсобку за раздевалкой — тёмную, пахнущую вениками и забытыми портфелями. Бяша с Ромой остались там, что-то тихо обсуждая, наверное, как отмыть вёдра от следов утреннего концерта.
Лена прикрыла дверь, отрезав нас от их разговора, и повернулась ко мне. Веселье с её лица спало, как маска, обнажив то самое, настоящее, что всегда было в глубине её карих глаз — тревогу, верность и стальную решимость.
— Сонь… — она начала тихо, глядя мне прямо в лицо. — Ты же помнишь наш вчерашний разговор?
В голове всё смешалось. Яркая вспышка — кровь Кати, хруст костей, запах смерти на моих руках. И тут же — пронзительное золото силы, что хлестнуло из меня, сжигая тьму. Два полюса одного ада.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Помнишь ведь, — Лена шагнула ближе, её голос стал ещё тише, но от этого только твёрже. — Что бы ни случилось — я всегда на твоей стороне. Я никогда не отвернусь от тебя. Никогда. Даже если… — она сглотнула, — …даже если мне страшно. Даже если я не всё понимаю.
Она взяла мои руки в свои. Её пальцы были тёплыми.
— Я знаю, может, мне не время всё знать. Может, это опасно. Но, Соня, поверь… — её голос дрогнул, — …я сделаю всё, что в моих силах, если тебе понадобится моя помощь. Всё. Я — твой друг. И дружба — это тоже сила. Ты мне веришь?
Слёзы подступили к горлу, жгучим, солёным комом. Я судорожно махнула головой, пытаясь их сдержать.
— Верю, — прохрипела я. — Лен, конечно, верю.
— Тогда… — она выдохнула, и в её глазах была мольба. — Когда будешь готова… когда решишь, что можно… расскажи. Не оставляй меня в этой… в этой темноте непонимания. И я чувствую, что вы… что вы знаете что-то ужасное. А я просто стою и смотрю. И это хуже всего.
Она была права. Это было хуже. Видеть страх в глазах друга и не иметь права его рассеять. Я сжала её руки в ответ.
— Обещаю, — выдохнула я, и это было самое честное слово за последние дни. — Я расскажу. Всё. Просто… дай мне немного времени. Чтобы… чтобы понять, как это сказать. И чтобы убедиться, что это тебя не убьёт.
Лена кивнула, быстрым движением смахнула предательскую слезинку с моей щеки.
— Ладно. Договорились. А пока… я просто буду рядом. И буду очень громко и очень плохо петь с Бяшей.
Мы улыбнулись друг другу сквозь слёзы. Она отпустила мои руки и вышла из подсобки, оставив меня одну в полумраке.
Я прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Внутренняя борьба разрывала на части.
Рассказать? Но как? «Лен, помнишь, как тебя мучали кошмары? Так вот, в тебе сидел древний паразит из кошмара, порождение сущности, которая сейчас похищает детей. А я вижу нити и сплю с монстрами. Рома был его сыном. И мы все, возможно, обречены».
Нет. Не сейчас. Не так. Она только-только отошла от своего кошмара. У неё с Бяшей всё налаживается. Она хочет просто жить. А я… я затяну её обратно в самую гущу тьмы. Она сказала, что сделает всё. Но я-то знаю, против чего мы боремся. Это не просто опасность. Это пожирание души. То, что было в ней — лишь отголосок. Что будет, если она узнает правду? Если эта правда снова к ней прицепится?
Но молчать… молчать и видеть её боль от непонимания — это тоже предательство. Она заслуживает знать. Заслуживает права выбора. И её сила, её упрямая, простая человеческая верность… разве это не то самое оружие, которого не хватает? Вера говорила: «Обычная жизнь — тоже щит». А Лена — воплощение этой самой обычной, яростной, живой жизни.
Я открыла глаза. Решение не пришло. Борьба не закончилась. Но было одно ясное чувство: я не могу нести это одна. И Рома один — не бесконечен. Рано или поздно правда вырвется. И лучше, если Лена услышит её от меня. Подготовленной. Защищённой, насколько это возможно.
Я вытерла лицо, глубоко вдохнула запах школьной пыли и вышла из подсобки. В коридоре уже гудел предуроковый гул. Лена ждала меня у окна, и когда наши взгляды встретились, в её глазах не было давления. Было терпение. И доверие.
Я подошла и молча взяла её под руку. Она прижалась плечом.
— Всё в порядке? — спросила она.
— Пока нет, — честно ответила я. — Но будет. Обязательно будет.
Придя в класс, я с невольным внутренним вздохом опустилась за свою парту. Рядом уже сидел Антон. Он не был похож на того бледного, трясущегося мальчика. Выглядел он... собранным. Тихим. Его лицо было сосредоточенным, а не испуганным. Он аккуратно раскладывал учебники, и его движения были лишены прежней нервной суетливости.
Он почувствовал мой взгляд и поднял глаза. Не отвёл, как раньше, а встретился со мной взглядом. В его глазах не было ни прежней злобы, ни тупой отрешённости. Была какая-то новая, усталая ясность.
— Привет, — сказал он тихо, почти вежливо.
— Привет, — ответила я, осторожно выкладывая свои вещи.
Он помолчал, глядя на доску, где ещё висело нестёртое расписание с фамилией «Смирнова» в списке дежурных.
— Жуткая история, правда? — спросил он вдруг, так же тихо. — С Катей.
Я вздрогнула, но постаралась сохранить спокойствие.
— Да. Невероятно жуткая. До сих не верится.
— И Лилия Павловна... — он покачал головой. — Всё как-то разом. Словно... чёрная полоса.
В его голосе не было фальши. Было искреннее, хоть и отстранённое, сожаление. Он не знал, что я видела последние минуты его одноклассницы. И слава богу.
— Ты... как сам? — рискнула я спросить. — После всего этого?
Он сжал руку в кулак.
— Странно. Раньше... раньше у меня в голове был постоянный шум. Как будто кто-то кричал. Или много кто-то шептался. А теперь... тихо. Пусто. И страшно от этой тишины. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на доверие. — Как будто я наконец проснулся от очень долгого и очень плохого сна. И не знаю, что в нём было правдой, а что — нет.
Это было опасной территорией. Я сделала вид, что копаюсь в рюкзаке.
— А что... что тебя тревожило? До этого «сна»?
Он снова замолчал, выбирая слова. Видно было, что он старался быть честным, но и не раскрыться до конца.
— Я... кое-что расследовал. Про пропажи. Старые дела. — Он бросил быстрый взгляд по сторонам и ещё понизил голос. — Кажется, это не просто маньяк. Это что-то... большее. И это что-то связано с лесом.
— И что ты нашёл? — спросила я, стараясь звучать просто заинтересованно.
— Мало что. Только... чувство, что за мной следят. И что... что я сам могу быть... приманкой. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах был немой вопрос: «А ты? Ты ведь тоже что-то знаешь?»
Я не могла ответить. Не сейчас. Не здесь.
— Будь осторожен, Антон. Лес... он сейчас неспокойный. И не только из-за... маньяка.
Он кивнул, как будто получил подтверждение своим догадкам.
— Я знаю. Я чувствую. Раньше он... звал. А теперь просто молчит. И от этого ещё страшнее. — Он отвернулся, но через секунду снова заговорил, уже на другую, безопасную тему: — Ты контрольную по физике готовила? Я, честно говоря, ваще ничего не понял в этой теме. Если не сложно, можешь потом глянуть мой конспект? Я вроде кое-что записал, но не уверен, что правильно.
Это было так по-человечески, так нормально — просить помощи с домашкой, — что у меня на мгновение перехватило дыхание. Это был тот самый Антон, каким он мог бы быть, если бы не тень Леса.
— Конечно, — сказала я. — Покажи после урока.
На его губах дрогнуло что-то вроде улыбки. Не той, нервной, что была раньше, а смущённой, почти благодарной.
— Спасибо. И... спасибо, что поговорила. Я... я знаю, мы не друзья. Но... приятно, что можно просто поговорить. Без... всего того.
— Да без проблем, — выдохнула я. И в этот момент поняла, что он и правда стал другим. Просто запутавшимся парнем, который искал ответы в тёмном месте и чуть не заплатил за это всем. И теперь, когда связь оборвана, он пытался найти опору в обычном мире.
Урок начался. Антон сосредоточенно слушал, делал записи. Иногда его взгляд становился отсутствующим, и он сжимал ручку так, что костяшки белели — возможно, вспоминая что-то из своего «сна».
Уроки пролетели в каком-то подвешенном, нереальном состоянии. Я ловила себя на том, что смотрю не на доску, а на золотистые нити, что тихо вибрировали в классе — тонкие, связывающие друзей, и одна, чуть ярче других, между Леной и Бяшей, Полиной и Антоном. Я незаметно, почти инстинктивно, чуть подталкивала их, когда они проходили мимо друг друга, или мягко направляла поток спокойствия в сторону Антона, когда видела, как его лицо снова начинает затуманиваться. Это было похоже на тихое, невидимое садоводство в мире человеческих связей.
Когда прозвенел последний звонок и класс взорвался грохотом поднимаемых стульев и гомоном голосов, я поймала взгляд Ромы. Он понял всё без слов. Я мотнула головой в сторону двери: Иди с Бяшей, займи его. Рома слегка кивнул, хлопнул Бяшу по плечу и с какой-то нарочито громкой шуткой про «сбежавшие вёдра» увлёк его в коридор.
Лена уже застегивала рюкзак. Я нарочно замедлила свои движения, копаясь в учебниках, будто что-то ищу.
— Ты что, конспект потеряла? — спросила Лена, подходя.
— Нет, — выдохнула я, глядя, как последние одноклассники выходят из класса. Дверь захлопнулась. Мы остались одни в пустом, залитом косым зимним светом кабинете. Тишина после школьного гула была оглушительной.
— Лен, — начала я, не поднимая глаз. — Помнишь наш разговор? О том, что я расскажу?
Она замерла. Потом медленно опустила свой рюкзак на соседнюю парту и села напротив меня.
— Помню.
Я подняла на неё взгляд. Её лицо было серьёзным, открытым.
— То, что я скажу, будет звучать безумно. И это… самая лёгкая часть правды. Самая верхушка. Ты должна это знать. Потому что… потому что ты уже была частью этого. Только не знала.
Она не перебивала, только чуть наклонилась вперёд.
— В нашем лесу, Лен, есть… зло. Не маньяк-человек. Нечто древнее. Оно… питается страхом. Болью. Оно может влиять на людей. Входить в сны. Искажать мысли. Делать из страха… реальность.
Я увидела, как её глаза расширились, но она молчала.
— Ты сама это пережила, — тихо продолжила я. — Твои кошмары… они были не просто кошмарами. Это был… его отголосок. Его влияние. Он запустил в тебя что-то вроде… паразита страха. Я… я смогла его изгнать. Поэтому тебе стало легче. Поэтому у тебя с Бяшей… всё наладилось. Это не случайность.
Лена медленно выдохнула. Её пальцы вцепились в край парты.
— И Антон… — прошептала она.
— Да. Антон попал под его влияние сильнее. Глубже. Его… зацепили. Использовали его боль, его одиночество. И он чуть не погиб. Но сейчас… связь оборвана. Он пытается выбраться. И я… я вижу это. Вижу эти связи, это влияние. Это мой… дар. Или проклятие. Я это чувствую.
— А Рома? — спросила она так же тихо.
— Рома… он не подвержен влиянию. У него… своя сила. Воля. Как щит. И он защищает. Он — моя главная защита. Наша.
Я сделала паузу, собираясь с духом для самого страшного.
— И Катя… Катя, Лен, стала жертвой этого зла. Не человека. Его. Мы… мы нашли её. Но было уже поздно. Оно… оно устроило так, чтобы мы увидели. Чтобы запугать. Чтобы мы поняли, с чем имеем дело.
Лена закрыла глаза. Её лицо побледнело. Но когда она их открыла, в них не было паники. Была сосредоточенная, холодная ярость и та самая стальная решимость.
— Значит, это оно… оно за Семёна? И за других?
— Да. Оно охотится. Собирает. И мы… мы пытаемся его остановить. Но мы не можем рассказать это полиции. Они не поймут. Они не поверят. Они ищут человека. А это… не человек.
Мы сидели в тишине. Пылинки танцевали в луче света между нами.
— И что теперь? — наконец спросила Лена.
— Теперь… мы продолжаем. Следим. Защищаем тех, кого можем. Ищем слабые места. И… — я посмотрела ей прямо в глаза, — …теперь ты знаешь. И ты можешь решить. Ты можешь отойти. Потому что это опасно. Опасно по-настоящему. Или… ты можешь остаться со мной. Но тогда ты должна быть осторожнее, чем когда-либо. Доверять своим ощущениям. И… слушать меня и Рому, если мы скажем «беги» или «не ходи туда».
Лена долго смотрела на меня. Потом медленно поднялась.
— Я не отойду, — сказала она просто. — Я уже была в этом замешана, сама того не зная. Теперь я хочу знать. И я хочу помочь. Пусть даже буду просто… твоими глазами и ушами там, где ты и Рома не можете быть всегда. Или буду громко орать и бить вёдрами, если понадобится отвлечь кого-то. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я не хочу больше быть в неведении. Это хуже.
Я тоже встала, чувствуя, как с плеч спадает тонна невысказанного груза. Он не исчез, но теперь его несла не я одна.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что. Это я должна сказать спасибо, что наконец-то сказала. — Она взяла свой рюкзак. — Значит, держим ухо востро. И наблюдаем за всеми. Особенно за теми, кто ходит в лес.
Я кивнула.
— Особенно. И… Лен? Пока… пока Бяше ничего не говори. Ему… ему тяжело будет принять. И ему сложнее будет скрывать, если он что-то узнает. Он не такой… сдержанный.
— Понимаю, — она кивнула. — Его я буду защищать от всего этого, пока могу. Он и так через многое прошёл. Ладно, пошли. А то наши рыцари, наверное, уже замёрзли, охраняя гитару и вёдра.
Мы вышли из школы в густеющие зимние сумерки. Воздух был колючим, но после духоты классов он казался нектаром. Гитарный чехол болтался у Ромы за спиной, а Бяша, как заправский носильщик, тащил в одной руке свои ведра, а другой пытался поймать Лену за шапку.
— Ну что, гении саунд-дизайна, — начала Лена, подпрыгивая, чтобы согреться. — Планируете продолжение карьеры? Может, на день рождения директора сыграете? Или на линейке первого сентября?
— Мы думаем над концептуальным альбомом, — с невозмутимым видом ответил Рома, поправляя шарф. — «Школьные будни в ритме вёдер». Первый сингл уже вышел — «Будильник для Сони».
— Имел оглушительный успех у местной фауны, — добавил Бяша, звеня железом. — Соседские собаки до сих пор нам вторят. Целый хор.
— А я думала, это вы с вороньями перекличку устроили, — фыркнула я, зарываясь носом в шарф. — У них, кстати, получалось гармоничнее.
— Ой, всё, зависть! — возмутился Бяша. — Потому что у нас стиль есть! А у ворон — одно карканье!
— Стиль-то есть, — подхватила Лена. — Стиль «после бомбёжки». Мне бабушка в окно кричала: «Деточка, у вас там война началась? Нужно «Скорую»?»
Мы все рассмеялись, и наши смех нёсся в морозном воздухе, отбрасывая далеко позади тяжёлое молчание сегодняшнего дня. Мы шутили про учителей, про невыученные уроки, про то, как Бяша чуть не уснул на истории, пока Лена толкала его в бок. Проходили мимо того самого леса, и наша болтовня на секунду стихала, взгляды невольно скользили к тёмной полосе деревьев. Но никто ничего не сказал. Просто Лена взяла Бяшу под руку крепче, а Рома положил свою руку мне на плечо.
Наконец пришла пора расходиться. На перекрёстке Бяша вздохнул, поднимая свои ведра.
— Ну, мы налево. К полям сражений и домашним заданиям. Вы — направо, к пирогам и прочим стратегическим совещаниям.
— Так точно, — отдал честь Рома. — Держи ударные в тонусе. Завтра может понадобиться.
— Обязательно, — кивнул Бяша с полной серьёзностью. — Я их уже отполировал до блеска.
Лена обняла меня на прощание, прошептав на ухо: «Береги себя. И его». Потом догнала Бяшу, и они зашагали по своей улице, споря о чём-то снова.
Мы с Ромой повернули на свою дорогу. Тишина, наступившая после ухода друзей, была уже другого качества — тёплой, уставшей, полной невысказанного.
— Ну что, — сказал Рома, взяв меня за руку и засунув её вместе со своей в карман своего пальто. — Готова к маминому допросу с пристрастием и тесту на пироги?
— Больше всего на свете, — честно призналась я, чувствуя, как от его тепла оттаивают даже самые закоченевшие от страха уголки души.
Мы зашли в дом, и нас тут же окутало плотное, гостеприимное тепло, пахнущее сдобной выпечкой и чем-то домашним, уютным — то ли тушёным мясом, то ли вареньем. Из-за двери кухни доносилось успокаивающее позвякивание посуды и приглушённые голоса из телевизора. Рома прислонил гитару к стене в прихожей, и мы принялись сбрасывать с себя слои зимней одежды — пальто, шарфы, шапки.
— Ма, мы пришли! — крикнул Рома в глубь дома.
На кухне мгновенно стихло позвякивание. Через секунду в проёме коридора появилась Марина Ивановна. Она стояла, вытирая руки о фартук, и её взгляд сразу же нашёл меня. Не прошло и пары секунд, как её доброе, усталое лицо, обычно светившееся спокойной улыбкой, исказилось целой гаммой чувств — облегчением, болью, бесконечной нежностью. Она не сказала ни слова. Просто быстрыми шагами подошла и притянула меня к себе в крепкие, тёплые объятия.
Я почувствовала, как её руки дрожат мелкой, сдерживаемой дрожью. Она прижимала меня к себе, гладя ладонью по моей голове, по спине, будто проверяя, цела ли, жива ли. Её щека прижалась к моей, и я услышала её тихое, прерывистое причитание, больше похожее на шепот:
— Девочка моя… девочка моя маленькая… Господи, сколько же тебе пришлось… — её голос сорвался. — Всё, сейчас ты дома. В безопасности. Всё хорошо, всё позади…
В этих объятиях не было ничего навязчивого. Только чистый, материнский поток заботы и того простого успокоения, которое может дать только уверенность в том, что тебя принимают и жалеют безо всяких условий.
Через минуту она отпустила меня, отстранилась, быстро провела тыльной стороной ладони под глазами и взяла себя в руки. Её лицо снова стало мягким, хозяйственно-деловым.
— Руки помыли? Идите, садитесь за стол. Чай уже заварился, как раз остывает до нужного.
Мы послушно прошли на кухню. На столе, покрытом вышитой скатертью, уже стояли три кружки с дымящимся ароматным чаем, тарелка с нарезанным лимоном и блюдо, полное ещё тёплых, румяных пирожков — с капустой, с яйцом и луком, с повидлом. Запах был божественным.
— Ну, рассказывайте, как ваши дела, — сказала Марина Ивановна, садясь напротив и разливая чай. — Ромка мой тут без тебя, Соня, как потерянный ходил. То в окно смотрит, то по телефону теребит. Думала, у меня уже не сын, а привидение какое-то меланхоличное.
— Ма-ам, — застонал Рома, краснея до корней волос и наливая себе чаю, чтобы скрыть смущение.
— Что «мам»? Правда же. Еле заставила поесть. Всё «подождём, вдруг позвонит». Аж сердце болело смотреть.
Мы засмеялись, и смех снял последнее напряжение. Марина Ивановна улыбалась, глядя на нас, и в её глазах светилась та самая, простая человеческая радость — видеть нас вместе, живыми, смеющимися.
Потом её взгляд стал серьёзнее, но не строгим, а внимательным, заботливым.
— А теперь, ты мне сама расскажи. Как оно было, в тот день? Как ты… оказалась в лесу. Рома что-то мямлил, ничего толком не поняла. Только что нашли тебя, чуть живую.
Я глубоко вздохнула, заранее зная, что буду рассказывать. Эту историю мы с Верой и Тамарой отрепетировали ещё давно. Она была правдой, просто… сильно урезанной.
— Я… пошла в тот лес прогуляться, глупость, знаю, — начала я, глядя в свою кружку. — Я заблудилась. Погода испортилась, снегопад… Я споткнулась, упала, ударилась головой. — Я машинально коснулась виска, где уже не было синяка, но его отсутствие легко списывалось на «знахарские снадобья». — Очнулась уже поздно, в какой-то старой хижине. Меня нашла бабушка Вера, она там, на дальнем конце леса, живёт, травы собирает. Она меня и отпоила, и раны обработала. Она выхаживала меня почти неделю, пока я не могла делать что-то без ее помощи. А потом… потом уже искали меня, и Рома меня нашёл.
Я говорила ровно, без дрожи, вкладывая в историю всю возможную искренность, потому что всё, кроме причины падения и масштаба ран, было правдой. Марина Ивановна слушала, не перебивая, кивая. На её лице читалось сострадание.
— Боже мой, бедная ты моя… — вздохнула она, когда я закончила. — И эта бабушка… золотой человек. Надо как-то отблагодарить её.
— Мы уже, — быстро сказал Рома. — Она… она не любит гостей, но помощь приняла.
— И слава Богу, — Марина Ивановна покачала головой. — Главное — что жива, здорова. И раны эти… — её взгляд скользнул по моим рукам, спрятанным под рукавами, — …они заживут. А память… память о плохом — она тоже со временем притупляется. Главное — чтобы рядом хорошие люди были.
Она снова улыбнулась, на этот раз особенно тепло, глядя то на меня, то на Рому.
— Ну ладно. Хватит о грустном. Ешьте пироги, пока горячие. Рома, подливай чайку. А то у нас Соня, я смотрю, совсем худющая стала. Надо откармливать.
И вот так, под её добрый, ненавязчивый взгляд, под шутки Ромы и под треск поленьев в печке, мы сидели за столом. Говорили о школе, о планах на выходные, о том, как Вика опять что-то вытворила. Никаких «а что это за чёрные нити» или «как остановить древнее зло». Просто чай, пироги и тихое, прочное счастье быть в безопасности, под крылом у человека, который видит в тебе просто девочку, которую нужно накормить и обогреть. И в этот миг это было самой сильной магией на свете.