Тишина
Свет в коридоре после полумрака под лестницей резал глаза. Я сделала пару шагов, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли, как вдруг сзади раздался лёгкий, но обиженный голос:
— Ну, здравствуй, наконец-то.
Я обернулась. Ленка, моя подруга, стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с преувеличенно-трагическим выражением лица. В её глазах, однако, светилось неподдельное беспокойство.
— Лен, привет. Извини, я...
— Да-да, знаю, ты «занята», — она перебила, сделав воздушные кавычки. — Весь день. Как буддистский монах на медитации. Не позвала на большую перемену, не пришла на физру... Я уж думала, ты к Антону Петрову в секту записалась. Там, говорят, интересно — по углам шепчутся и в потолок смотрят.
Она говорила с привычной ей лёгкой иронией, но в голосе слышалась заноза обиды. Ленка всегда чувствовала, когда я отдаляюсь, и терпеть этого не могла.
— Не в секту, — вздохнула я, чувствуя приступ вины. — Просто... дела.
— Ага, дела, — она фыркнула и подошла ближе, понизив голос до конспиративного шёпота. — Дела с большими карими глазами и дурацкой улыбкой до ушей, да? С Ромкой твоим? Бяша по школе уже трубит, что вы «мутите». Катя Смирнова, между прочим, версию прорабатывает, что ты его бросила и теперь с очкариком под лестницами встречаешься. Так что выбирай, какая сплетня мне больше нравится — я её и поддержу для солидарности.
Я невольно улыбнулась. Только Ленка могла так — перевернуть всё в шутку, но при этом дать понять, что в курсе всего и готова быть на моей стороне.
— Ничего я не бросала. И с Антоном не встречаюсь. Просто... поговорить нужно было.
— О чём это вы там в таком уединённом месте беседовали? — она подняла бровь, и в её глазах вспыхнуло любопытство. — Про космос? Про смысл жизни? Или он тебе, как Бяша намекал, стихи читал? Хотя нет, с его-то словарным запасом...
— Лен, перестань, — рассмеялась я, и это смех был первым по-настоящему лёгким ощущением за весь день. — Никаких стихов. И уж точно не про космос.
— Ну ладно, твои секреты священны, — она махнула рукой, но тут же лицо её снова стало серьёзным. — Слушай, я видела, как ты утром выглядела. И как на той доске смотрела. Всё ещё трясёт после вчерашнего?
Я кивнула, не в силах снова врать ей.
— Немного. Но вроде лучше.
— «Вроде» — это не ответ, — отрезала Ленка. — Знаешь что? В пятницу у меня ночёвка. Мама с папой к тёте Марго уезжают. Приходи. Без Ромы, без уроков, без этих твоих странных разговоров с новенькими. Будем смотреть дурацкие фильмы до утра, трескать попкорн с карамелью, я новую пачку купила, и обсуждать, на ком из актёров «Будем знакомы» похож наш физрук. Тебе это нужно, как воздух. И мне — тоже. Соскучилась я по своей ненормальной подруге.
Она смотрела на меня с такой открытой, тёплой надеждой, что у меня в груди ёкнуло. Обычная жизнь. Кино, попкорн, болтовня ни о чём. Это звучало как рай. И как страшный соблазн.
Но глядя в её глаза, я поняла, что отказываться не могу. Не только потому, что это обидит её. А потому, что эта ночёвка была мостом обратно. В тот мир, где я была просто Соней, а не сосудом для кошмаров и охотницей за страшными тайнами.
— Да, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Да, конечно, приду. Это... это отличная идея.
— Ура! — Ленка тут же просияла и обняла меня так крепко, что амулет на груди уперся в кость. — Всё, договорились! А сейчас марш на историю, а то опоздаем, а Ивановна сегодня злая как сто чертей, я по глазам видела.
Она взяла меня под руку и потащила по коридору, без умолку болтая о том, какой фильм достала и что приготовим. Я шла рядом, и её голос, такой знакомый и живой, был как спасательный круг, брошенный в бурное море моих мыслей. На пятницу был план. Простой, человеческий план.
Ленка не отпускала мою руку, продолжая тащить меня по коридору, но её болтовня приобрела более целенаправленный, лукавый характер.
— Так значит, с Ромой всё в порядке? — начала она, косилась на меня. — Потому что, знаешь, видок у тебя сегодня... скажем так, не особо влюблённо-счастливый. Больше похоже на то, что ты его с ночёвки выгнала, а он тебе носки не те купил. Он, кстати, не купил?
— Лен!
— Ну, я просто уточняю! Может, в этом весь конфликт! — она захихикала. — Представляю: «Рома, они же зелёные в крапинку! Я просила синие в полосочку! Всё, между нами всё кончено!» А он стоит такой с пакетом булочек, глаза круглые: «Но... но они с двойным кремом!»
Я не могла не рассмеяться. Она всегда умела находить самые абсурдные углы.
— С булочками всё в порядке. И с носками... в смысле, нет никаких носков!
— Ага, значит, булочки были! — торжествующе воскликнула Ленка. — Я так и знала! Он тебя ими с утра откармливает, как на убой. Говорят, самый верный способ к сердцу девушки — через её желудок. Хотя, по-моему, он немного перегибает. Скоро ты у него на ручках из школы выходить будешь, потому что сама ходить не сможешь от такого питания.
— Перестань, — фыркнула я, но улыбка не сходила с лица. Это было так... нормально. Так по-дружески.
— Ладно, ладно. Но серьёзно, — она снова стала притворно-серьёзной. — Он что, совсем не ревнует к этому твоему... гм... интеллектуальному рандеву с Петровым? Бяша уже ему рассказал, как вы под лестницей «тайную лабораторию по созданию любовного зелья» открыли. Я, конечно, всё отрицаю и говорю, что ты просто помогаешь отстающему по алгебре... хотя, чёрт, алгебра — это ещё более подозрительно! Роме-то что, нравится идея, что его девушка проводит время с другим парнем, обсуждая... синусы? Или косинусы? Что там у вас страшнее?
— Мы не обсуждали синусы! — засмеялась я уже по-настоящему, чувствуя, как стресс последнего часа понемногу отступает под напором её дурашливости.
— Ой, значит, обсуждали что-то ещё! — Ленка подмигнула. — Ну ничего, я Роме всё объясню. Скажу, что ты просто проявляешь социальную ответственность и адаптируешь новенького в коллективе. Методом личной беседы в тёмном углу. Очень педагогично. Он обязательно оценит.
Мы уже подходили к кабинету истории. Ленка на пороге задержала меня, сделав последнее серьёзное лицо.
— Шучу я, шучу. Вижу, что тебе не до смеха на самом деле. Но если с ним что-то... не так — ты скажешь? Не будешь, как последняя дура, молчать и страдать? Потому что я его хоть и дразню, но за дурачка не держу. Если он тебя обидел — мы с Бяшей ему такие синусы устроим, что он до выпускного алгебру во сне вспоминать будет.
В её словах, обёрнутых в шутку, сквозила такая готовая к бою преданность, что у меня снова стало тепло на душе.
— Ничего он мне не сделал, — честно сказала я. — Просто... много всего.
— Ну, на «много всего» у нас как раз и запланирована пятница, — решительно заявила она и втолкнула меня в кабинет как раз перед самым носом у входящей Ивановны. — А пока держись, солнышко. И передай своему тесто-булочному монстру, что его кулинарные подвиги не остались незамеченны. И что если он тебя чем-то расстроил — его ждёт суд в виде меня, карамельного попкорна и десятичасового марафона слезливых мелодрам, которые он будет обязан смотреть, чтобы искупить вину.
Когда прозвенел звонок с урока, я собралась медленнее всех, надеясь, что Рома уже ушёл из школы. Надежда была тщетной. Едва я вышла в раздевалку, знакомая рука обхватила мой локоть и мягко, но настойчиво отвела в тупичок у окон.
Рома развернул меня к себе. На его лице не было обычной улыбки или спокойной уверенности. Было смятение. И ревность, которая кричала из каждого его взгляда.
— Сонь, ну что такое? — начал он, и его голос звучал не как обвинение, а почти как жалоба. — Объясни, а? Весь день ты только им и занята. С Ленкой даже не болтала. Со мной... слова не сказала. А с ним под лестницей какие-то секреты шепчешь. Ленка уже шутит, что вы «лабораторию любви» открыли. Мне, знаешь ли, совсем не смешно.
Он прижал ладони к стене по бокам от моей головы, не касаясь меня, но создавая кольцо, из которого не выйти.
— Я просто поговорить хотела, — сказала я, глядя куда-то в сторону его плеча.
— О чём?! — вырвалось у него, и в этом крике было больше боли, чем гнева. — О чём ты можешь с ним говорить, если не со мной? Я что, хуже его? Скучный? Глупый?
Он выглядел таким растерянным, таким по-мальчишески уязвимым, что мое сердце дрогнуло.
— Рома, это не про...
— Это про всё! — перебил он. — Я видел, как ты его схватила. Ты так со мной никогда не обходилась. Ты с ним что, по-настоящему... — он не смог договорить, сглотнув ком в горле. — Мне страшно, Сонь. Я боюсь, что ты узнаешь...
Он запнулся, и в его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Не того, что я общалась с другим. А того, что я узнаю какую-то правду о нем.
— Узнаю что, Рома? — спросила я тише. — Что вы с Бяшей в тот день Антона подкараулили с Семёном в лесу? Что вы там с ним «разбирались»?
Он побледнел. Его руки дрогнули и опустились.
— Ты... ты уже знаешь? — прошептал он.
— Антон рассказал. Что вы его до дома провожали после драки.
Рома зажмурился, будто от физической боли.
— Вот же я идиот... — простонал он, потирая ладонью лицо. — Я так боялся, что ты узнаешь. Подумала бы, что мы какие-то гопники, что мы травим новеньких... Думал, если ты про Семёна услышишь, про то, что он пропал в тот же день... Ты бы меня возненавидела. Думала бы, что я как-то причастен. А я нет, Сонь, честно! Мы просто хотели поговорить с ним, по-мужски, чтоб больше не лез. И всё! А потом... потом он ушёл, и мы разошлись. А утром Семён пропал. И я... я просто трясся от мысли, что ты можешь связать эти два события и решить, что я монстр.
Он говорил быстро, сбивчиво, и в его словах не было лжи. Была лишь паническая исповедь подростка, который натворил глупостей и теперь боится потерять из-за этого самое важное.
— Я не думаю, что ты монстр, — мягко сказала я. — Но почему ты сразу не сказал? Почему не рассказал всё, как было?
— Потому что я испугался! — крикнул он, и в его глазах блеснули слёзы, которые он яростно сгонял. — Я видел, как ты на ту доску смотрела. Видел, как тебя передёрнуло. И подумал... если ты узнаешь, что я был там, в тот день, рядом с ним... ты отшатнёшься. А я не переживу, если ты от меня отшатнёшься, Соня. Понимаешь?
Он смотрел на меня с такой обнажённой, незащищённой мольбой. Передо мной был просто Рома. Мой Рома. Глупый, импульсивный, напуганный мальчишка, который накосячил и теперь боялся моей реакции больше, чем милиции.
Я выдохнула и коснулась его руки.
— Я не отшатнусь, — сказала я. — Но перестань врать. И перестань запрещать мне с кем-то говорить. Это меня и правда оттолкнёт.
Он кивнул, быстро, как затравленный щенок, и схватил мою руку в свои.
— Хорошо. Ладно. Только... только не дружи с ним слишком близко, а? — попросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая, знакомая, немного смешная ревность. — А то у меня комплекс будет. Он же умный, книжный... а я...
— А ты, — перебила я, наконец позволяя себе слабую улыбку, — ты приносишь булочки с кремом. И греешь лучше любой батареи. Так что не парься.
Он с облегчением выдохнул, и его лицо наконец расслабилось в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.
— Значит, не злишься?
— Не злюсь. Но в следующий раз — сразу говори. А не устраивай допросы с пристрастием у окна.
— Договорились, — он потянулся и неловко обнял меня, пряча лицо у меня в волосах. — Прости. Я просто... я очень тебя люблю. И очень боюсь потерять.
Мы стояли так несколько секунд. Его объятие было тёплым, знакомым, безопасным. Амулет на груди был просто нейтральным камнем. Все сложные, страшные пазлы в голове снова рассыпались, уступая место простому объяснению: ревность, глупость, страх.
Правда была проще и человечнее: мальчишки подрались, один испугался и нафантазировал лишнего, а другой — из-за ревности и чувства вины — повёл себя как последний болван.
Я прижалась к его груди, слушая стук сердца.
Мы вышли из школы в сгущающихся зимних сумерках. Рома, как всегда, с преувеличенной важностью помог мне надеть шапку, замотал шарф и только потом занялся собой. Мы ещё стояли на крыльце, как из-за угла с диким воплем выпрыгнул Бяша, размахивая руками, как мельница.
— А-а-а! Нападение, на! Спасайся, кто может, на! — заорал он, подскакивая к нам так близко, что я невольно вздрогнула, а Рома инстинктивно шагнул вперёс, прикрывая меня.
— Бяша, ты обалдел?! — рявкнул Рома, но в его голосе уже слышалось облегчение — всё-таки не настоящая угроза, а просто его безумный друг.
— Обалдел от счастья видеть такую прекрасную парочку, на! — Бяша сделал театральный поклон. — Ромео и Джульетта наших дней, на! Только, надеюсь, финал у вас будет повеселее, на. И без яда, на. Хотя... — он прищурился, глядя на Рому, — яд ревности ты уже, кажется, испил полной чашей, дружище, на. Отходил, на?
— Отойди сам, пока я тебе ноги не отбил, — буркнул Рома, но угроза звучала несерьёзно. Он взял меня под руку, и мы пошли по тропинке, ведущей к старому, замерзшему пруду на окраине посёлка. Бяша, разумеется, поплёлся следом.
— Куда путь держите, молодожёны, на? На романтическую прогулку, на? На пруд, на? — не унимался он. — Там же холодно, ветрено, на! Не лучше ли было бы в тёплой квартирке, под пледом... А, понял, на! Ромка боится оставаться с тобой наедине в четырёх стенах, на! Боится, что не сдержится и признается в любви ещё раз, а у него, кроме «булочки с кремом», слов в запасе нет, на!
— У меня слов больше, чем у тебя мозгов, — огрызнулся Рома, но уши у него порозовели.
— О, началось, на! Поэзия, на! — восторженно вздохнул Бяша. — Ну, давай, порадуй нас, что там у тебя, на? «Твои глаза, как два бублика...» Нет, на? «Твои губы — словно вишня в варенье...» Тоже мимо, на?
Я не могла сдержать смех. Бяша был невыносим, но в его глупости была какая-то заразительная, разряжающая обстановку энергия.
— Молчи уж лучше, — сказала я, подыгрывая. — А то Рома сейчас такое сочинит, что тебе самому захочется в прорубь нырнуть от зависти.
— Опа, на! Защищается, на! — Бяша подпрыгнул на ходу. — Уже команда, на! «Соня и Рома против всего мира, а особенно против Бяши»! Я так и знал, на. Ну ладно, я тогда буду вашим злым гением, на. Буду мешать. Например... — он выскочил вперёд и, идя спиной, уставился на нас, — прямо сейчас спрошу: а целовались вы уже, на? А? Признавайтесь, на!
Рома фыркнул и отвёл взгляд. Я почувствовала, как жарко становится под толстым шарфом.
— Бяша, — сказала я с максимально возможным достоинством, — некоторые вещи не выносятся на публичное обсуждение. Это как раз те самые слова, которых у Ромы «больше, чем мозгов у тебя». Они для двоих.
— У-у-у! — Бяша прикрыл лицо руками. — Прямо в сердце, на! Романтично и убийственно, на! Ладно, сдаюсь. Но тогда я требую компенсацию, на! Раз уж я, такой несчастный и одинокий, вынужден наблюдать за вашим... счастьем, вы должны меня кормить, на. Горячей картошкой, на. Или тем, что там Ромина мама вкусного готовит, на. Я не привередливый.
— Ты не одинокий, ты — навязчивый, — поправил его Рома, но уже улыбался. — И кормить мы тебя будем только в обмен на молчание. Хоть на пять минут.
— Пять минут молчания, на? За горячую картошку, на? — Бяша прикинул в уме. — Дороговато, на. Две минуты, на.
— Четыре.
— Три, и это мое последнее слово, на! И с квашеной капустой, на!
Мы вышли на берег пруда. Лёд был гладкий и тёмный, покрытый тонким слоем снега. Сумерки окрашивали всё в синие тона. Шутки Бяши постепенно стихли, сменившись более спокойным разговором о пустяках — о завтрашней контрольной, о новом смешном видео в интернете. Я шла между ними, чувствуя тепло Роминой руки под рукой и слушая их привычный, дурашливый трёп. Это было так... нормально. Так далеко от подозрений, страхов и листовок на доске.
Но когда я подняла голову и взглянула на дальний, тёмный берег пруда, мне на миг показалось, что там, среди голых ветвей ив, мелькнуло рыжее пятно. Как маска. Или просто снег, сорвавшийся с ветки? Я быстро отвела глаза. Нет. Не сегодня. Сегодня здесь только мы трое, морозный воздух и смех, от которого идет пар. Я крепче прижалась к Роме. Пусть это и есть правда. Пусть хотя бы на сегодня.
— А помните, помните, как вы познакомились, на? — не унимался Бяша, шлёпая по снегу рядом с нами. Он уже перешёл от еды к более глобальным темам. — Это же я, между прочим, сводник первоклассный, на! Исторический момент, на!
Рома закатил глаза, но улыбка никак не хотела сходить с его лица.
— «Сводник»... Тебя бы за такие слова...
— Ничего, ничего, я горжусь, на! — Бяша выпятил грудь. — Была осень, листья жёлтые, на. Соня сидела на скамейке с Ленкой, книжку какую-то умную читала, на. А мы с Ромкой мяч гоняли, на. И я такой, будто нечаянно, — Бяша изобразил невероятно нелепое падение, — швыряю мяч прямиком ей под ноги, на! И кричу: «Ромыч, лови, на!» А он... о, боги, это было прекрасно, на!
Бяша остановился, чтобы сделать драматическую паузу, схватившись за сердце.
— Он подбегает, весь красный как тот осенний клён, на! Руки в грязи от мяча, волосы взъерошенные, на. Поднимает мяч, смотрит на Соню, и... и забывает, зачем пришёл, на! Стоит, мяч в руках крутит, а сказать ничего не может, на! Просто мычит: «Э... это... твой... мяч?» Хотя мяч-то был наш, на! Я чуть не лопнул там, за кустами, на!
Я рассмеялась, глядя на Рому. Он теперь был красным не хуже того осеннего клёна.
— Не было такого, — пробормотал он. — Я просто... вежливо спросил.
— Вежливо, на! — завизжал Бяша. — Он сказал: «Э-э-э... мяч... взял?» Это был шедевр немого кино, на! А потом, когда ты, Сонь, улыбнулась и сказала «нет, не мой», он взял и... сел рядом, на! Без приглашения, на! Просто плюхнулся на скамейку и сидит, мяч на коленях, как пингвин яйцо высиживает, на! Я думал, Ленка сейчас умрёт от смеха, на.
— Бяша, я тебя сейчас в этот пруд отправлю, и не в виде шутки, — процедил Рома, но было видно, что ему и самому смешно вспоминать.
— И что было дальше? — подзадорила я, чувствуя, как на душе становится тепло от этих воспоминаний.
— А дальше я, как истинный друг, понял, что надо спасать ситуацию, на, — продолжал Бяша, важно подняв палец. — Подошёл и такой: «Рома, нам пора, тренировка!» А этот предатель смотрит на меня стеклянными глазами и говорит: «Какая ещё тренировка? У меня... нога заболела. Сидеть надо», на. Ногу, на! Придумал, на! После этого мы его ещё неделю «хромоножкой» дразнили, на.
Рома смущённо потёр затылок.
— Ну, она же действительно... затекла немного.
Мы все трое рассмеялись, и наш смех разлетелся над тихим, заснеженным прудом. В этих воспоминаниях не было места ни страшным тайнам, ни пропавшим детям. Была просто жизнь. Неуклюжая, смешная, подростковая жизнь.
— Ну, вот, — вздохнул Бяша с напускной грустью. — Посадил я тогда, можно сказать, зёрнышко, на. А выросло целое... как его... дерево супружества, на! Скоро мне, как посаженному отцу, на свадьбе почётное место давать будете. Только, чур, мне не «дружбу шампанского» говорить, на! Я речь хочу, на! Длинную, пафосную, на! Про то, как я, великий стратег, любовь вам свалил прямо под ноги в виде грязного футбольного мяча, нп!
— Обязательно, — пообещала я, улыбаясь. — И в конце добавим: «И всё это благодаря тому, что у Бяши тогда очень криво были ноги».
— Точно! — подхватил Рома. — «И благодаря его уникальной способности попадать мячом не в ворота, а в судьбу».
Бяша изобразил крайнюю степень оскорбления, но в его глазах прыгали весёлые искорки. Мы уже обошли полпруда и поворачивали назад, к огням посёлка. Сумерки окончательно сгустились, превратившись в ранний зимний вечер. Шутки Бяши, смех, тёплое плечо Ромы — всё это создавало плотный, непроницаемый кокон обыденности и покоя. И в этот кокон так хотелось верить, что я почти перестала чувствовать тихое, настороженное биение амулета на груди. Почти.
— Так, раз уж мы здесь, надо опробовать лёд на прочность, на! — объявил Бяша, сделав пару неловких, скользящих шагов на гладкую поверхность пруда. — Ну, или самих себя на прочность, на. Почти одно и то же, на.
Лёд был крепкий, проверенный не одним поколением местных ребят, и покрыт идеальным для скольжения снежком. Рома, выпустив мою руку, оттолкнулся и проехался на ботинках несколько метров, развернувшись к нам с торжествующим видом.
— Эх, сейчас бы коньки!
— Коньки ему, на! — передразнил Бяша, неуклюже пытаясь повторить трюк. Его ноги поехали в разные стороны, и он, отчаянно замахав руками, шлёпнулся на лёд. — Ой, всё, на! Приехали, на! Прямо как в тот день с мячом, только теперь я — мяч, на!
Мы с Ромой рассмеялись. Рома подкатил ко мне и, схватив за руку, попытался раскрутить.
— Давай, поехали!
Но я не успела как следует сгруппироваться, нога попала на особенно скользкое место, и мы свалились в кучу, мягко и не больно, прямо рядом с Бяшей. Тот, лежа на спине, уже катался от смеха.
— Вот она, суровая правда жизни, на! — провозгласил он, размахивая руками, как опрокинутый жук. — Вместо романтической прогулки под луной — куча-мала на льду, на! Я фотографирую мысленно для будущего свадебного альбома, на! Подпись: «И в горе, и в радости, и на голом льду», на.
Мы поднимались, отряхиваясь от снега, и снова смеялись. Рома, встав на колени, попытался подняться, но его нога снова предательски подкосилась, и он с глухим стуком сел обратно.
— Да тут лёд не гладкий, а коварный! — заявил он, но смех уже душил его.
— Он не коварный, он — испытание для молодой семьи, на! — Бяша сел, поджав ноги. — Видите, на? Чтобы вместе идти по жизни, нужно научиться вместе вставать после падений, на! Глубокомысленно, да, на?
— Ты сегодня просто философ разбушевался, — сказала я, наконец поднявшись и протягивая руку Роме. Он ухватился, но вместо того чтобы встать, резко дёрнул меня за руку. Я с визгом снова плюхнулась на лёд, теперь уже рядом с ним. Бяша завизжал от восторга.
— Предатель! — закричала я, швыряя в него горсть пушистого снега.
— Это не предательство, это — совместное падение! — отбрил Рома, отряхиваясь. — Как сказал наш местный мудрец. Для сплочения.
Мы ещё какое-то время валялись на льду, смеясь до слёз над своей неуклюжестью и дурацкими шутками Бяши. Он уже сочинял целую сагу о том, как мы будем таким же образом падать на собственной свадьбе, на первом танце, и как он, как шафер, будет нас поднимать.
Мороз щипал щёки, дыхание становилось частым, превращаясь в белые клубы пара. В этом смехе, в этой возне на холодном льду было что-то очищающее. Все вчерашние страхи, сегодняшние подозрения и тревоги будто замерзали и отлетали прочь, как кристаллики инея. Было только «здесь и сейчас». Три глупых подростка на замерзшем пруду. Лучший друг, который дурачится. И парень, который смотрит на тебя так, будто на льду, под звёздами, начавшими проступать в темнеющем небе, ты — самое тёплое и важное, что есть в мире.
Мы всё ещё стояли на льду, отряхиваясь от снега, когда Бяша с орлиным взглядом заметил одинокую фигуру.
— Опа, на! А вот и наш новоявленный философ, вольнослушатель, на!
Я обернулась. На фоне тёмного леса, у самого края льда, нерешительной тенью стоял Антон. Он, видимо, шёл своей обычной обходной тропой и теперь замер, увидев нас.
— Петров! Иди к нам! Не стесняйся! — крикнул Бяша, маша рукой.
Антон медленно, будто каждым шагом проверяя прочность льда, стал приближаться. Он подошёл на почтительное расстояние и остановился, засунув руки глубоко в карманы. Его взгляд скользнул по мне, по Роме, и снова упёрся в снег.
— Ну что, молчун книжный, на? — Бяша встретил его, скользя навстречу. — Выложил-таки Сонечке все наши грязные секретики про ту лесную... гм... беседу, на? Ну, признавайся, она тебе тоже альбомом по спине угрожала, на? Там, говорят, у неё целая коллекция страшных фантиков есть, на!
— Я... я не хотел... — начал Антон, но Бяша махнул рукой.
— Да ладно, не оправдывайся, на! Я, если честно, даже впечатлён, на. Думал, ты сдуешься после первого нашего с Ромой строгого взгляда, на. Ан нет — выдержал. Правда, потом всё равно сдал, но это уже детали, на! — он обернулся ко мне. — Сонь, а ты его как раздолбала-то, на? Тихо так, по-джентльменски? Или по-старому, с привлечением подручных средств, на?
— Я просто спросила, — сказала я, стараясь звучать нейтрально, но лёгкая улыбка выдавала меня. — Вежливо поинтересовалась.
— «Вежливо»! — фыркнул Рома, стоявший рядом, но в его голосе не было злости, только усталая снисходительность. — Я слышал, как ты его за воротник приложила. У него потом, наверное, на шее отпечаток твоих пальцев остался. Ты ж, как та пиранья из мультика — вцепишься и не отпускаешь.
— Эй, я не пиранья! — возмутилась я.
— А кто тогда в шесть лет Витьку Крылова за ухо оттаскивал, потому что он мою модель корабля из палок сломал? — вставил Рома, и на его лице мелькнула тень улыбки. — Я до сих пор помню его визг.
— Он его заслуженно получил! — парировала я.
Бяша покатился со смеху.
— О, я эту историю помню, на! Ромка потом всем рассказывал, что у него личный телохранитель появился, на. Так, Петров, представляешь, с кем ты связался? Это не девушка, это — природная стихия в миниатюре, на!
Антон, слушая этот обмен колкостями, постепенно расслаблялся. Он даже робко улыбнулся.
— Она и правда... довольно убедительно просила, — сказал он тихо.
— «Убедительно» — это сильно сказано, на! — Бяша подмигнул ему. — Ладно, шутки в сторону. Мы, если что, не в претензии, на. Сам виноват — полезли мы тогда с Ромой защищать честь Семёна, который, между прочим, первый начал, на. Получилось, как всегда, криво и глупо, на. И теперь из-за этой глупости Семён пропал, а мы тут все ходим и кошкины испанские селёдки грызём. Правильно, Ромыч, на?
Рома вздохнул, глядя куда-то в сторону потемневшего леса.
— Правильно. Накосячили. И теперь Тихонов из милиции ко всем нам привязался, как репейник.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде была искренняя досада — и на себя, и на ситуацию.
— Я просто хотел, чтобы ты об этом не думала. Чтобы тебя это не задевало. А получил в итоге, что ты думаешь, будто я тебе врать начал.
— Ты и врал, — мягко напомнила я.
— Врал, — согласился он, не споря. — И был идиотом. Прости.
Это было сказано так просто и прямо, что даже Бяша на секунду притих. Антон смотрел на нас, и в его глазах что-то щёлкнуло — понимание, что здесь, на льду, стоят не монстры, а такие же растерянные и напуганные ребята.
— Я... я тоже, наверное, переборщил, — негромко сказал Антон, обращаясь ко мне. — Нафантазировал лишнего от страха. Когда один в лесу, и на тебя трое... мозг рисует всякое.
— А что такого нафантазировал, на? — мгновенно оживился Бяша. — Что мы тебя в жертву древним богам собирались принести, на? Или в рабство продать, на?
Антон смущённо потупился.
— Нет... просто... показалось, что всё было... серьёзнее, чем было на самом деле.
— Ну, хорошо, что разобрались, — подытожил Рома, похлопав себя по коленкам, сбивая налипший снег. — А теперь, граждане, предлагаю с этого ледяного подиума сваливать. Я, как минимум, превращаюсь в сосульку.
— Согласен, — сказал Бяша. — Антон, ты с нами до развилки? А то мало ли, древние боги в кустах притаились.
— Пойду, — кивнул Антон, и на этот раз в его голосе не было страха.
Мы двинулись к берегу, и разговор потекла уже о другом — о завтрашних уроках, о дурацком задании по литературе, о том, что в столовой опять будут гречка с котлетой. Бяша, как всегда, нёс основную нагрузку, подкалывая всех по очереди. Рома парировал его шутки, я вставляла свои пять копеек, и даже Антон постепенно начал втягиваться, односложно, но уверенно отвечая на вопросы Бяши. Лёд под ногами поскрипывал, тропинка была знакома до каждой кочки, и на какое-то время всё снова стало простым и понятным.
Мы уже почти сошли на берег, но Бяша, видимо, заряженный темой, не мог остановиться. Он шёл рядом с Антоном, продолжая свой рассказ, жестикулируя так, что чуть не падал на скользкой тропинке.
— Так вот, Петров, представляешь картину, — Бяша расставил руки, как режиссёр. — Лето, жара, пыль столбом, на. На скамейке у парадной сидит маленькая Соня — косички, платье в горошек, на. Перед ней — альбом для рисования, весь заклеенный фантиками, на. Не абы какими, на! Рассортированными по цветам, по сериям! Там и «Ласточки», и «Дональд Дак», и какие-то заморские фрукты... А рядом — её личная армия из трёх кукол, которым она, видимо, экскурсию проводила.
Я закатила глаза, но улыбка не сходила с лица. Рома шёл рядом, тихо посмеиваясь.
— И тут, — Бяша понизил голос до конспиративного шёпота, — из-за угла выскакивают местные «ниндзя» — Витька-Рыжий и Петька-Толстый. Один — как отвлекающий манёвр: «Ой, смотри, самолёт!», на. А второй — хвать самый крутой фантик, с блестящим гоночным болидом, и наутек, на! Думали, девочка, испугается, заплачет, побежит жаловаться маме, на.
Бяша сделал паузу для драматизма. Антон слушал, затаив дыхание, а его взгляд то и дело переключался на меня с новым, неподдельным интересом.
— А наша Соня что делает, на? — Бяша ударил кулаком по ладони. — Ни секунды паники! Она хлопает альбомом, как полководец картой по столу, срывается со скамейки и — в погоню! На ногах — сандалики на тонких ремешках, но она несётся так, что пыль из-под них фонтаном, на! Догоняет их у песочницы. Витька, тот, что с фантиком, оборачивается, видит это милое личико, искажённое праведным гневом, и... замирает в ступоре, на!
— Он просто от неожиданности ошалел, — вставил Рома, качая головой. — Не ожидал, что она так быстро окажется.
— Точно, на! — подхватил Бяша. — А она, не долго думая, хватает его за майку, ту, с Человеком-пауком, и дёргает на себя, на! «Отдай!» — одним тоном. А Петька попытался было вступиться, так она его локтем в бок — отшила, на! Потом выхватила у Витьки фантик, оттолкнула его, поправила свою разболтавшуюся косичку и важно так пошла обратно к скамейке, на. Мол, разобралась, на. Без лишних слов. Мы с Ромой за углом гоготали так, что чуть не поперхнулись, на!
Я чувствовала, как краснею. История была приукрашена, конечно, но основа — правда.
— Они просто не знали, что этот фантик был последним, которого не хватало до полной серии «Гонки», — оправдалась я. — Я его полгода искала!
Антон наконец засмеялся — тихий, сдержанный, но настоящий смех.
— Значит, принцип «око за око, фантик за фантик» — это про вас? — спросил он, и в его голосе прозвучала не робость, а лёгкая, почти дружеская ирония.
Я с удивлением посмотрела на него. Это был не тот запуганный «очкарик». Это был парень, который начинал оттаивать.
— Ага, — кивнула я, играюще прищурившись. — Так что, если что — у меня до сих пор в загашнике парочка тяжёлых альбомов есть.
— Приму к сведению, — сказал Антон, и в уголках его глаз собрались морщинки от улыбки.
— Видишь, на? — Бяша обнял Антона за плечи, тот слегка напрягся, но не отстранился. — Вот с кем ты вздумал секреты хранить, на! Она ещё та, наша Сонька, на.
И в этот миг амулет на моей груди взорвался ледяным огнём. Это был не сигнал, не предостережение — это был крик. Крик ужаса, впившийся в плоть острыми, ледяными когтями. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно схватившись за шею. Холод прожёг кожу, заставив сердце на секунду остановиться.
«Что? Почему?» — пронеслось в голове. Вокруг было спокойно. Смех Бяши, улыбка Антона, тёплое плечо Ромы рядом. Всё было хорошо. Совсем хорошо...
За спиной Бяши раздался короткий, приглушённый свист, похожий на звук разрезаемого воздуха.
Тух.
Это был не звонкий, а глухой, плотный удар, как по спелой тыкве. Бяша не издал ни звука. Его улыбка просто сползла с лица, глаза закатились, и он рухнул на землю, как мешок, увлекая за собой растерянного Антона, который только успел вскрикнуть: «Что...?»
Мир сузился до точки. Рома, стоявший ко мне ближе всех, отреагировал молниеносно. Не думая, чисто инстинктивно, он резко рванулся, развернулся и накрыл меня своим телом, отшвырнув в сторону от падающих тел.
— Соня, беги! — успел он выкрикнуть, и в этот момент из темноты между домами вынырнула вторая тень.
Чвяк.
Дубинка, короткая и толстая, со свистом опустилась на затылок Ромы. Звук был кошмарный, мокрый. Рома ахнул, его тело обмякло и тяжело сползло по мне на землю, загораживая собой.
Я застыла, не в силах пошевелиться, глядя поверх его бездвижного плеча. Из темноты на дорогу вышел мужчина. Высокий, мощный, как гора. На лысой голове, прямо на лбу, была вытатуирована какая-то угловатая, тёмная печать, похожая на замысловатый замок. Его лицо было каменным, без выражения. Он смотрел прямо на меня. Не на Бяшу, не на Антона, не на Рому. На меня.
Он сделал шаг, затем другой. Тяжёлые ботинки хрустели по снегу. Его рука с дубинкой снова занеслась.
Инстинкт выживания, острый и ясный, пронзил паралич. Я рванулась в сторону, едва успев отпрыгнуть от лежащих тел. Дубинка со свистом прошла по воздуху там, где секунду назад была моя голова. Сила удара была такой, что мужчина, не встретив ожидаемого сопротивления, по инерции крутанулся и тяжело шлёпнулся в сугроб у обочины.
«Бежать!» — закричало всё во мне. Я кинулась к Роме, схватила его под мышки, пытаясь приподнять, оттащить. Но он был слишком тяжёл, обмякшее тело не слушалось. Из его волос на снег сочилась тёмная, почти чёрная в свете фонаря полоска.
— Рома, вставай! Пожалуйста, вставай! — я хрипела, дёргая его, но он не шевелился.
Сзади послышался тяжёлый, хриплый вздох и хруст. Я обернулась. Мужчина уже поднимался из сугроба, отряхиваясь. Его каменное лицо исказила гримаса злости. Он снова посмотрел на меня. И в этот момент в голове пронёсся странный, чуждый звук. Не голос. Скорее, навязчивое ощущение, тёплый, ласковый шёпот прямо в основание черепа: «Не убежишь. Защищайся. Бей. Рви».
Это было не моё. Это приходило извне. Из того же ледяного ожога на груди. Шёпот был полон древней, дикой ярости.
Мужчина сделал шаг. Ещё один. Он был уже близко.
Ярость из шепота хлынула в меня, заполнила до краёв, вытеснив страх. В горле вырвалось низкое рычание, которого я никогда от себя не слышала. Я не побежала. Я присела, как пантера, скаля зубы в оскале, который не был моим.
Мужчина на миг замедлил шаг, удивлённый. Этого мгновения хватило. Я бросилась на него не как жертва, а как хищник. Не думая о приёмах, не думая ни о чём, кроме этой безумной, чужой ярости. Я вцепилась ему в руку, которая держала дубинку, и вонзила зубы в запястье. Не щипок, а настоящий, глубокий укус, пока не почувствовала во рту солоноватый, медный вкус крови и услышала его подавленный стон.
Он взревел от боли и ярости, пытаясь стряхнуть меня. Но я держалась, как пиявка, пока мои пальцы не нашли его глаза. Он дёрнулся, вырвался, отшвырнул меня прочь. Я отлетела на спину, захлёбываясь его кровью и снегом.
Он стоял надомной, шатаясь, с окровавленной рукой и безумием в глазах. Дубинка была уже в другой его руке. Он занёс её для последнего, сокрушительного удара. И темнота.
Сознание возвращалось волнами, каждая — с новой порцией тупой, раскалывающей голову боли и леденящего ужаса. Я пыталась открыть глаза, но веки слиплись. В ушах гудело, а во рту был ужасный привкус гнили и пыли, смешанный с остатками чужой крови. Я заставила себя отлепить веки.
****
Свет был тусклым, желтоватым и неровным, будто от коптящей лампы. Я видела его не прямо, а где-то сбоку и выше. Я лежала на спине. Подо мной было что-то жёсткое и колючее, пахнущее сыростью, потом и старыми тряпками — матрас. Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу. Рот был забит чем-то плотным и горьким, завязанным сзади тугой тряпкой. Руки были грубо стянуты за спиной, ноги тоже связаны.
Паника, острая и слепая, хлынула в лёгкие. Я забилась, издавая глухие, удушливые звуки. Пыль поднялась облаком, защекотав в носу. И тут я их увидела.
Впротивоположном углу подвального помещения, у стены из грубо сколоченных досок, сидели они. Рома, Бяша, Антон. Их тоже связали. Рома сидел, склонив голову на грудь, его лицо было бледным, а в волосах засохла тёмная корка крови на затылке. Бяша лежал на боку, тихо стонал, приходя в себя. Антон сидел, прижавшись спиной к стене, широко открыв глаза, полные немого ужаса. Он уже был в сознании и смотрел прямо на меня.
Мы смотрели друг на друга через полумрак, разделённые грязным бетонным полом. И я с жуткой, кристальной ясностью осознала разницу. Их — связанных, но посаженных в углу, как груз. И меня — лежащую на этом жалком матрасе, с кляпом во рту.
Э
то было не случайно. Это был выбор. Меня выбрали. Выделили.
Я попыталась крикнуть, но из горла вырвался только хриплый, подавленный звук. Антон дёрнул головой, понимающе, но безнадёжно. Он ничего не мог сделать.
В тусклом свете лампы я разглядела помещение больше. Это был подвал или погреб. Стены из грубого камня и земли, пол — утрамбованная глина. С потолка свисала та самая лампа с жестяным абажуром. В другом углу валялись какие-то ржавые банки, ящики. Воздух был спёртым и холодным.
Рома пошевелился и с тихим стоном поднял голову. Его взгляд, мутный от боли, нашёл меня. Увидев моё положение, его лицо исказилось не столько страхом, сколько яростью. Он рванулся, пытаясь разорвать верёвки, но они только глубже врезались в запястья. Он зашипел что-то сквозь стиснутые зубы, но разобрать было невозможно.
Бяша тоже пришёл в себя и, увидев обстановку, выругался длинно и витиевато, но тоже шёпотом, будто боялся, что его услышат где-то наверху.
Мы были в ловушке. В полной, беспросветной темноте, если не считать этого жёлтого пятна света под лампой. И я была не просто пленницей. Я была... особенным пленником. Призом. Или целью.
Амулет под одеждой, прижатый к телу моим же весом, молчал. Он был просто холодным камнем. Он сделал своё дело — предупредил. А теперь наблюдал. Или ждал.
Я перевела взгляд на дверь — массивную, деревянную, с железной щеколдой снаружи. За ней была тишина. Но мы все знали, что он там. Тот мужчина. С татуировкой на лбу. И он придёт. Сначала за мной. Эта мысль была самой страшной из всех.