ᛚᛜᛈᛠⰓ ᛋᛃ ᛕᛜᛞᛖᚤᚹᛜᛒ||TINY BANNY

— Соф... — послышался голос бабушки из зала.
Я выглянула из дверного проема. Она сидела на диване в гостиной, перед выключенным телевизором, и вязала что-то темно-синее. При свете торшера ее морщинистые руки двигались с привычной, почти машинной точностью.
— Да, бабушка?
— Пойди сюда, внученька. У меня для тебя кое-что есть.
Я подошла и села рядом. Вязание отложилось в сторону, и бабушка вытащила из кармана халата маленький мешочек из грубого льна, перетянутый кожаным шнурком.
— Держи, — она положила его мне в ладонь. Мешочек был теплым, будто его долго держали в руках, и от него исходил слабый, но стойкий запах сушеной полыни, лаванды и чего-то еще, древесного и смолистого.
— Что это?
— Защита, — просто сказала бабушка, глядя на меня своими мудрыми, немного усталыми глазами. — Ты носи его с собой, не снимай. Лучше на шее, под одеждой, чтоб не потерялся и чтоб глаз лишний не цеплялся.
Я развязала шнурок и высыпала содержимое на ладонь. На тонком кожаном ремешке висел небольшой, неровный камушек, похожий на темный речной голыш, но в нем были вкрапления, отливавшие при свете медью. Он был оплетен тончайшей проволокой, а в центре, будто в паутину, было вплетено крошечное засушенное соцветие бессмертника.
— Я сама делала, — пояснила бабушка, наблюдая, как я разглядываю подарок. — Камень нашел еще твой дед на нашей речке, у самого порога, где вода всегда бурлит. Он силу от воды имеет, чистую. Проволока серебряная, тонкая, от дурного глаза. А бессмертник… он связывает. Чтобы душа на месте держалась, не шаталась, куда не надо.
Она замолчала, и в ее глазах мелькнуло что-то давнее, печальное.
— У моей матери, у твоей прабабки, был такой же. И у меня в молодости был. Теперь — тебе. — Она накрыла мою руку с амулетом своей сухой, теплой ладонью. — Он не от болезни лечит, дочка. Он… предостережет. Если что-то неладное рядом, камень может похолодеть. Или наоборот, станет теплым, если опасность миновала. Ты только слушай его. И доверяй тому, что чувствуешь здесь, — она легонько ткнула пальцем мне в грудь, где должно биться сердце. — А не только тому, что здесь, — палец переместился к моему виску.
Я сжала амулет в кулаке. Он был не просто украшением. В нем чувствовалась тяжесть, история, какое-то тихое, древнее знание.
— Спасибо, бабушка, — прошептала я. — Я… я буду носить.
— То-то же, — она удовлетворенно кивнула и снова взялась за вязание. — И не рассказывай никому. Ни маме, ни Ромке. Это твоя личная защита. Тайная. Поняла?
— Поняла.
Я надела амулет. Кожаный шнурок оказался впору, камень лег точно в яремную впадину, и его прохлада быстро сменилась теплом моего тела. Я спрятала его под футболку. Он стал моей второй, невидимой тайной. Первой было сомнение. А это… это была надежда. Или оружие. Я еще не знала.
— Иди уроки делай, — мягко прогнала меня бабушка, не отрывая взгляда от петлей. — И спи спокойно. Теперь ты под защитой.
Поднимаясь к себе в комнату, я прижимала ладонь к тому месту, где под тканью лежал камень. Он согрелся и казался теперь частью меня. «Предостережет», — сказала бабушка. Я вдруг поймала себя на мысли: а что, если он уже холодный? Или горячий? Я замерла на ступеньке, прислушиваясь к ощущениям.
Камень был просто теплым. Нейтральным. Тихим.
«Значит, сейчас все спокойно», — подумала я, но в глубине души затаился вопрос: а что он почувствует, когда я снова увижу Рому? Или когда лягу спать и мир снова попытается расколоться на сон и явь?
Я села за уроки. Обычная алгебра, скучный пересказ — делала автоматически, одной рукой перебирая кожаный шнурок амулета на шее. Камень был тихим, просто теплой тяжестью у ключицы.
Когда я закрыла тетрадь и потянулась, взгляд случайно упал на окно. За стеклом, в желтом круге света от уличного фонаря, стояла девочка.
Одетая в странный, будто карнавальный, костюм, с неестественно рыжей дубленкой походящей на шкуру. Но лицо скрывала маска. Непрозрачная, рыжая маска лисы с наивно-хитрым изгибом глаз и застывшей улыбкой. Из-под маски выбивались пряди темных волос.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. Прямо в окно. Прямо на меня.
Мое сердце замерло, потом забилось глухо и часто. Я инстинктивно сжала амулет в кулаке. Камень оставался теплым. Нет, он был скорее нейтральным, как будто наблюдал, выжидал. Не холод, не тревога. Но и не тепло защиты.
«Предостережет», — вспомнились слова бабушки.
Мы смотрели друг на друга сквозь стекло, разделенные темнотой двора и тонким барьером окна. Взгляд из-под маски лисы был пристальным, неотрывным, лишенным всякого человеческого выражения. В нем не было угрозы. Не было и дружелюбия. Был просто… интерес. Тихий, леденящий интерес.
Мое дыхание запотело на стекле, на мгновение скрыв силуэт. Когда пар рассеялся, девочка все еще стояла там. Не приближаясь и не отдаляясь.
«Спи спокойно. Теперь ты под защитой».
Я резко дернула рукой, захлопнула штору. Спиной к окну, тяжело дыша, я прошла на кухню, налила стакан воды и приняла свои таблетки. Горьковатый, знакомый вкус растворился на языке. Я снова коснулась амулета. Теплота камня показалась мне теперь не нейтральной, а выжидающей. Как будто он тоже видел. И запоминал.
Я легла в кровать, повернувшись лицом к стене, подальше от окна. Тело медленно отключалось под действием лекарств, мысли путались. Последним четким ощущением было легкое давление камня на груди — уже не просто металл и камень, а нечто большее. Страж. Свидетель.
И на этот раз, впервые за долгое время, темнота за веками не закружилась в привычном водовороте тревожных образов. Не было ни криков, ни шепота, ни бегущих по стенам теней. Был только глубокий, черный, бездонный сон. Без сновидений. Без границ.
Утром я проснулась от собственного будильника. Солнечный луч пробивался через щель в шторах. Я лежала, медленно приходя в себя, и ловила необычное чувство. Тело не было тяжелым, голова — мутной. Вместо привычной изматывающей усталости — ясность. Я выспалась. По-настоящему.
Я села на кровати и тут же потянулась к амулету. Он был теплым, почти горячим от тепла кожи, и спокойным. Тихим.
Взгляд невольно скользнул к окну. Штора была неподвижна. Я встала, сделала шаг, отдернула край ткани.
Двор был пуст. Под фонарем, где ночью стояла девочка в маске лисы, теперь лежала лишь лужица от растаявшего за ночь инея, блестящая на утреннем солнце.
Я прижала ладонь к камню. Вчерашнее видение казалось сном. Но слишком реальным. А нейтральный, наблюдающий теплый камень… и этот первый спокойный сон за многие месяцы.
«Он… предостережет», — звучало в голове.
Может, он уже сделал свое дело? Или только начал?
Я глубоко вздохнула. В груди, под пальцами, лежала не просто надежда или оружие. Лежала тайна. И связь с чем-то древним, что только-только начало шевелиться на пороге моего мира. Мира, где начали появляться непонятные мне персонажи, а сон снова стал убежищем, а не полем боя. Я была под защитой. Но почему-то эта мысль теперь не успокаивала, а заставляла быть настороже. Игра уже началась. И амулет на моей шее был первым ходом.
Я спустилась на первый этаж, и меня тут же окутал знакомый, утренний хаос. На кухне гудел чайник, пахло поджаренным хлебом и вареньем. Мама, стоя у плиты, мешала что-то в кастрюльке.
— А, Сонечка, здравствуй, родная! — она тут же обернулась, и ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. — Ну как? Голова? Спала?
— Да, мам, все отлично, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Даже будильник не слышала.
— Вот и славно, — лицо ее смягчилось, но в глазах осталась тень былой тревоги. — Садись, каша овсяная сейчас, с изюмом, как ты любишь. Вика! — крикнула она в сторону коридора, — Иди завтракать, сестра уже тут!
Папа, уже одетый в рабочую рубашку, сидел за столом с газетой. Он отложил ее в сторону и посмотрел на меня поверх очков.
— Привет, командир. Выспалась, говоришь? Настоящим сном, а не тем... полубдением?
— Настоящим, пап. Никаких снов.
— Хвалю, — он одобрительно кивнул. — Значит, режим восстанавливается. Главное — системность.
В комнату влетела Вика, еще в пижаме с кроликами, с растрепанными после сна волосами.
— Сонь! — она тут же прилипла ко мне боком. — Ты вчера в окно ничего не видела странного?
Сердце у меня екнуло.
— Вроде... нет. А что?
— Мне приснилось, что во двор лиса прибежала, — сказала Вика, широко раскрыв глаза. — Рыжая, и на лице у нее... маска какая-то. Смешной сон.
Мама покачала головой,помешивая кашу.
— Викуль, не пугай сестру своими фантазиями за завтраком. Иди умываться. И надень нормальную одежду.
Из гостиной, прихрамывая, вышла бабушка Тамара. Она молча подошла, поправила воротник моей формы и пристально посмотрела в глаза. Ее взгляд был острым, проницающим. Она не спросила ни о чем. Просто положила свою сухую, теплую ладонь мне на грудь, точно туда, где под тканью лежал амулет.
— Носи, — тихо сказала она, и больше ни слова. Но в этом одном слове был целый мир: напоминание, наказ и вопрос одновременно. Я кивнула, и она, удовлетворенно хмыкнув, пошла к своему месту.
Завтрак прошел в привычных разговорах. Мама расспрашивала о планах на день, папа ворчал на новости в газете, Вика болтала о какой-то контрольной. Я отвечала, улыбалась, ела кашу. Было почти как всегда. Только мамины взгляды были чуть чаще, а папины вопросы — чуть осторожнее. И камень на груди, казалось, бился в такт моему сердцу.
После еды я пошла собираться. Одеваясь в прихожей, я снова нащупала амулет. Он был просто теплым. «Тихим», — подумала я.
— Сонь, ты таблетки положила? — из кухни донесся мамин голос.
— Да, мам! — крикнула я в ответ, похлопав по карману пальто, где лежала маленькая пластиковая таблетница.
— И шарф потеплее завяжи! На улице ветер!
— Хорошо!
Я на последок заглянула в зал, где бабушка снова устроилась с вязанием.
— Я пошла, бабушка.
Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то сложное — любовь, беспокойство, тайна.
— Иди, внученька. Смотри по сторонам. И помни про наш разговор.
— Помню, — шепотом ответила я.
— Что вы там шепчетесь? — донеслось с кухни.
— Ничего, мам, прощаюсь!
Я вышла на крыльцо, и холодный воздух обжег легкие. Двор был пуст, солнечен и безобиден. Никаких следов на снегу под тем фонарем.
И тут калитка скрипнула. Рома.
Он стоял, засунув руки в карманы дубленки, и лицо его сразу же осветилось такой искренней, солнечной улыбкой, что у меня внутри что-то ёкнуло от тепла.
— Сонька! — Он широко шагнул ко мне, не дав мне сделать и шага, и заключил в объятие, такое крепкое и надежное, что, кажется, могло согреть даже в лютый мороз. Он уткнулся лицом в мою шапку, в волосы, и его голос прозвучал приглушенно, прямо над ухом: — Родная моя... Ну как ты? Глаза не слипались? Никаких... этих твоих картинок? Голова ясная?
Я прижалась к его груди, слушая стук его сердца, такой живой и настоящий.
— Всё хорошо, Ром. Честно. Ничего не снилось. Вообще. Темнота и тишина. Я даже не помню, как уснула.
Он отстранился, держа меня за плечи, и пристально вгляделся в мое лицо, словно ища разгадку.
— Правда-правда? — спросил он, и в его глазах плескалось такое облегчение, что стало немного стыдно за свои ночные подозрения. — Вот и славно. Значит, мы на верном пути. Режим, таблетки, спокойствие... все работает.
И тут его выражение сменилось на слегка смущенное и хитрое. Он засунул руку в большой карман куртки и вытащил оттуда небольшой, запотевший от тепла бумажный пакетик.
— А я... я, в общем, обещания держу, — он сказал это немного горделиво, разворачивая пакет. Внутри лежали две идеальные, пышные булочки, щедро залитые густым, белоснежным заварным кремом. Они пахли ванилью и детством. — Чтобы та самая горечь во рту не оставалась. Только смотри, не обляпайся, крем сегодня двойной, как ты любишь.
Он протянул одну мне. Я взяла ее, и тепло от выпечки разлилось по замерзшим пальцам.
— Спасибо, — прошептала я, и голос вдруг предательски дрогнул. — Ты... ты не забыл.
— Как я мог такое забыть? — Он фыркнул, откусывая от своей булки. Крем остался у него на губе, и он слизнул его кончиком языка. — Для меня это важно. Чтобы у тебя после всего этого... оставалось что-то хорошее. Сладкое. Нормальное.
Мы пошли по улице, по скрипящему под ногами снегу. Я ела булку, и сладость крема, и его забота, и утреннее солнце — все это сплеталось в один плотный, теплый кокон нормальности. Казалось, можно просто идти так всегда: он, я, тихий переулок и запах ванили.
— Значит, все спокойно дома? — спросил он, аккуратно вытирая пальцы салфеткой. — Родители не допрашивали?
— Нет, все как обычно. Завтракали, суетились. Только Вике... приснилась лиса. Рыжая, с маской.
Рома улыбнулся.
— Ну, Вике всегда что-нибудь снится. Фантазерка она у вас. Не обращай внимания.
— Бабушка... она дала мне одну вещь. На удачу, говорит.
— А, вот как? — его голос прозвучал с легким, едва уловимым интересом. — И что это?
Я провела рукой по шее,чувствуя под слоями одежды контур камня.
— Так, безделушка. Камушек старый.
— Ну, если бабушка дала — значит, сильная вещь, — он сказал это серьезно, почти уважительно, и снова обнял меня за плечи, притянув к себе. — Главное, чтобы она помогала. А все остальное... мы справимся. Вместе.
«Вместе». Это слово висело в морозном воздухе между нами, такое же теплое и сладкое, как крем в булке. Я хотела верить ему. Верила почти без остатка. Но глубоко внутри, под слоями благодарности и нежности, где-то в самом темном уголке сознания, прятался холодный, бдительный вопрос. Он был тихим, как амулет на рассвете. Но он был. И он наблюдал.
Мы подошли к тяжелым стеклянным дверям школы. Рома, с характерной для него преувеличенной галантностью, рывком распахнул одну из них передо мной.
— Прошу, мадемуазель, — поклонился он, и в его глазах искрилось веселье.
— Дурак, — улыбнулась я в ответ, проходя внутрь.
В вестибюле было шумно и многолюдно, пахло мокрым полом, школьной столовой и детством. Рома помог мне снять пальто, аккуратно стряхнул с плеч налипший снег и повесил его в общую раздевалку рядом со своим.
— Ну что, командир, на какой фронт? — спросил он, беря меня под руку, и мы стали подниматься по широкой лестнице на второй этаж.
Мы болтали о ерунде. Он рассказывал, как его мама вчера заставила его перебирать старые журналы, я жаловалась на объем домашнего задания по литературе. Слова лились легко, смех был естественным. Казалось, вчерашняя ночь и правда стала просто дурным сном, растворенным в утренней обыденности.
На площадке второго этажа, прямо напротив лестницы, висела большая пробковая доска. «ИНФОРМАЦИЯ», — было выведено сверху жирными буквами. К ней всегда подходили и отходили ученики. Сегодня у доски стояла небольшая группка ребят, перешептываясь, и атмосфера вокруг была какая-то приглушенная.
Мы уже почти прошли мимо, как мой взгляд автоматически скользнул по коллажу из листовок, фотографий и официальных объявлений. И воздух вырвался из легких.
Доска пропавших детей.
Она была вся в них. Я видела ее каждый день, но ужас сковывающий каждый раз, как я проходила мимо, не отступал ни на шаг. Распечатанные на принтере, смутные фотографии, листовки распечатанные в отдеоении милиции. Улыбающиеся девочки с косичками, серьезные мальчики в школьной форме. Имена, даты, последние места, где их видели. Больше десятка. Все — за последний год. Все — из нашего города и соседних районов.
Я замерла, будто вросла в пол. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Это была не просто статистика по телевизору. Собранные здесь, воедино, эти лица становились леденящей душой реальностью. Стена тишины, в которую бесследно исчезали дети.
— Сонь? — Рома коснулся моего локтя, его голос прозвучал приглушенно, словно из-за стекла. — Ты чего?
Я не могла отвести глаз. Мой взгляд, будто против моей воли, пополз по краю доски, где висели объявления.
И там. В самом нижнем углу, на самодельной, трепещущей от сквозняка бумажке, было выведено неровным, торопливым почерком:
«ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!
Бабурин Семён, 16 лет.
Ученик 9 "В" класса
9 января утром ушел в школу и до настоящегс времени его местонахождение неизвестно
Приметы: рост 170-175 см, глаза серые, волосы рыжие, тучного телосложения.
Был одет: темно-коричневая дубленка, бежевый шарф черная норковая шапка, сапоги Аляска
Всех, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Семена просьоа позвонить по телефонам:
3-67-22 или 02- милиция 3-10-42 бабушка Семена"
Мир вокруг завертелся. Шум в коридоре превратился в оглушительный гул. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а амулет на груди, до этого бывший просто теплым, вдруг будто вздрогнул. Не похолодел. Он стал... ощутимым. Как будто в нём что-то щёлкнуло, насторожилось, вышло из состояния покоя.
— Соня! — Рома уже держал меня за плечи, его лицо было совсем близко, искаженное беспокойством. Он перегородил мне вид на доску своим телом. — Что с тобой? Побледнела вся.
Я с трудом отвела взгляд от жёлтого листка, встретилась с его глазами. В них была паника.
— Семён пропал...
Рома быстро, почти не глядя, бросил взгляд на объявление, и его лицо стало жестким, официальным, как у взрослого, столкнувшегося с неприятной обязанностью.
— Да, знаю. Нам с Бяшей вчера вечером звонил Тихонов. Из милиции, — сказал он тихо, но очень четко, как бы давая понять серьезность источника. — Он опрашивает всех, кто мог видеть Семёна в тот день возле школы. Так что мы в списке свидетелей.
Он попытался мягко, но с железной решимостью вести меня прочь, обняв за талию. Его голос стал низким, убедительным:
— Это дело милиции теперь, Сонь. Не наше. Они разберутся. Пойдём, сядем. Тебе надо прийти в себя.
Я позволила ему вести себя, но оглянулась через плечо. Листовка трепетала на сквозняке. Имя «Семён» и номер «02» — милиция — теперь казались еще страшнее. Это было не просто горе семьи — это было уже официальное дело.
Рома крепче сжал мою руку, ведя меня в гулкий класс.
— Ромыч, на! Ты где пропадал-то? — Бяша подскочил к нам, широко ухмыляясь. Он всегда двигался так, будто у него в штанах антигравитация. — О, и Соня с тобой. Что, вместе дорогой в школу, на? Романтичненько, на!
— Дела были, — буркнул Рома, стараясь протолкнуть нас дальше в класс мимо него. Но Бяша был как пиявка.
— Какие ещё дела, на? — не унимался он, идя за нами приставным шагом и подмигивая то мне, то невидимой аудитории. — Дела, говоришь, на? В восемь утра, на? Соня, он тебе цветы, что ли, на морозе дарил? Или стихи читал, на? Ах да, он же у нас технарь, у него кроме «синус-косинус» в голове ничего нет, на!
Несколько ребят рядом хихикнули. Рома покраснел до корней волос.
— Бяша, отстань, — прошипел он, но приятель уже был в ударе.
— Ой, смотрите-ка, защищается, на! — Бяша притворно схватился за сердце. — Чувства настоящие, на! Сонечка, ты представляешь, он мне вчера целый урок про тебя талдычил, мол, как она там, не заболела ли, не забыла ли таблетки выпить, на...
Тут у самого Бяши как будто заело в голове шестеренка. Он на секунду замолчал, вспомнив, видимо, о более серьезных вещах, и его лицо стало серьезнее. Он понизил голос, наклонившись к Роме:
— Кстати, Тихонов-то звонил утром, на. Сказал, уведомит, если будут новости по тому вопросу, на. А вдруг этот новенький, очкарик, им что-то рассказал, на? Может, он что видел, на?.. Ау!
Рома, воспользовавшись моментом, когда Бяша переключился на серьезную тему, резко и точно отвесил ему по затылку. Не сильно, но звонко.
— Тихонов сказал — не распространяться, — сквозь зубы проговорил Рома, бросая на Бяшу убийственный взгляд. — И не пугать людей. Понял?
Бяша потер затылок, смущенно крякнул и, как ни в чем не бывало, тут же вернулся к своей излюбленной теме. Его ехидная ухмылка вспыхнула с новой силой.
— Понял-понял, старший товарищ, на! Не буду пугать... вашу драгоценную, — он сделал такой книксен в мою сторону, что я невольно фыркнула. — Ромыч, ну признайся же наконец, на! Когда свадьба-то? Я на твой выкуп уже коплю, на! Или вы уже... — он свел два указательных пальца вместе, многозначительно подмигнув.
— БЯША! — голос Ромы прогремел на весь класс, заставив даже нашу Лилию Павловну вздрогнуть. — Сейчас я тебя сам в милицию сдам как несанкционированный источник шума! Иди сядь и закройся!
Бяша, наконец, отступил, покачивая головой и притворно вздыхая:
— Видала, Сонь, на? Агрессия, на. Чистой воды ревность, на. Боится, что я тебя ударю. Не бойся, я тебя в обиду не дам, на!
Рома, игнорируя его, с подчеркнутой нежностью поправил мне прядь волос, что вызвало новый взрыв приглушенного улюлюканья со стороны Бяши и его немногочисленных сторонников и твердой рукой направил меня к парте.
— Не обращай внимания, — сквозь зубы прошептал он, усаживаясь рядом. — Он как сорока. Что яркое увидит — сразу кричать.
Я кивнула, пытаясь улыбнуться.
— Знаю.
Школьная возня, глупые шутки — это было так нормально, так далеко от вчерашних кошмаров и листовок на доске. Но сквозь этот шум прорывались другие звуки: испуганный шепот Бяши про «новенького очкарика» и официальный, тяжелый голос милиционера Тихонова. И между этими двумя мирами — теплая, твердая рука Ромы на моем плече, которая пыталась удержать меня только в одном из них. В безопасном. Где единственная опасность — это слишком надоедливый друг.
"Скрывают что-то... — пронеслось в голове. — Расскажут? Вряд ли. Значит нужно у этого новенького выпытать."
Мой взгляд сам собой нашел цель. Антон Петров. Он пробирался к своей парте у окна, вжав голову в плечи, будто стараясь стать невидимкой. Его тонкие, почти прозрачные пальцы нервно поправляли очки. Он шел, не поднимая глаз, держась на почтительном расстоянии от громкой группы Ромы и Бяши, и всем своим видом говорил: «Не трогайте меня, я тут ни при чем».
Он сел за нашу парту. Достал тетрадь, аккуратно разложил пенал, стараясь ни на кого не смотреть. Но я видела, как его плечи слегка вздрагивают под просторной рубашкой. Он не просто стеснялся. Он боялся.
Рома что-то говорил мне, шутил, пытаясь отвлечь. Я кивала, делая вид, что слушаю, но мое внимание было приковано к той одинокой фигурке. Солнечный луч падал на его стопку учебников, высвечивая фамилию на корешке: «Петров А. Б.».
В голове щелкнуло, сложилась простая, дерзкая логика. Если милиционер Тихонов опрашивал его, значит, Петров что-то знает или видел. Если Бяша его боится, значит, он может рассказать что-то важное. Если Рома хочет это замять... значит, это что-то, что не должно до меня дойти.
Амулет под одеждой вдруг отозвался легким, едва уловимым теплом. Не тревожным, а... подбадривающим? Или это просто кровь прилила к щекам от волнения?
Я тихо отстранилась от Ромы.
— Мне нужно... к Петрову спросить насчет конспекта по алгебре, — соврала я первое, что пришло в голову. — Я в прошлый раз не писала.
Рома нахмурился.
— Я тебе потом дам, у меня есть.
— Нет, я лучше у него. Он там все формулы по полочкам раскладывает, мне так понятнее.
Не дав ему возразить, я поднялась и направилась через класс. Я чувствовала на спине его пристальный, настороженный взгляд. Рядом Бяша что-то начал ему шептать, но я уже не разбирала слов.
Подойдя к парте, я увидела, как он напрягся еще сильнее, будто ожидая удара.
— Антон, привет, — сказала я как можно спокойнее, садясь на свое место. — Можно тебя на секунду? По алгебре.
Я не успела ничего и сказать. Резкий, пронзительный звонок разрезал воздух, заставив всех вздрогнуть и броситься к своим местам. Антон Петров лишь испуганно кивнул в мою сторону, и я встала рядом с ним.
Рома смотрел на меня взглядом, полным немого вопроса, но тут же встал, когда в класс вошла Лилия Павловна. Начался урок алгебры. Я старалась сосредоточиться на формулах, но цифры и буквы плыли перед глазами. В голове крутились слова Бяши, тревожный холодок от амулета и пропажа одноклассника.
И вот, посреди объяснения темы про логарифмы, дверь класса с глухим стуком распахнулась. На пороге стоял невысокий, коренастый мужчина в сером милицейском пальто. На лице — усталость и неподдельная озабоченность. В классе наступила мертвая тишина, нарушаемая только скрипом мела в замершей руке учительницы.
— Извините за вторжение, Лилия Павловна, — сказал мужчина, кивнув в сторону нашей учительницы. Его голос был низким, немного хриплым, но заполнил собой всю комнату. — Меня зовут Тихонов. Я следователь.
Он обвел взглядом притихший класс, и его взгляд, кажется, на секунду задержался на мне, на Роме, на бледном лице Антона.
— Ребята, я понимаю, что вам страшно, — начал Тихонов, делая паузу. — Но мне очень нужно, чтобы вы помогли. Кто‑нибудь видел Семёна Бабурина в пятницу после уроков? Может, кто‑то шёл с ним домой? Говорил?
Тишина стала еще гуще. Никто не пошевелился. Лишь где‑то с задней парты донесся сдавленный вздох. Я украдкой посмотрела на Рому. Он сидел, уставившись в учебник, его челюсть была плотно сжата. Бяша елозил на стуле, не в силах усидеть на месте.
— Хорошо, — Тихонов вздохнул, словно ожидал такого ответа. — Тогда другой вопрос: за последнюю неделю вы не замечали ничего странного? Людей, которые здесь не живут? Машин, которые стояли без причины? Может, кто‑то посторонний возле школы появлялся?
Вопрос повис в воздухе. Мой мозг лихорадочно работал. Девочка в маске лисы под моим окном. Это странно? Да. Но сказать об этом сейчас, при всех? Сказать, что я, та самая Соня с «больным воображением», видела костюмированную девочку во дворе? Меня просто поднимут на смех, а мои слова спишут на болезнь. Я молчала, кусая губу.
Тихонов подошел к учительскому столу и положил на него потрепанную папку из плотного картона. Она была приоткрыта. Оттуда виднелись уголки фотографий и листы с машинописным текстом.
Мой взгляд прилип к той папке. Амулет на груди вдруг стал ощутимо теплым, почти горячим, будто подталкивая, направляя внимание. Посмотри, — казалось, шептало это тепло.
— Может, кто‑то знает что‑то еще? — Тихонов снова обвел класс взглядом, и на этот раз его глаза встретились с моими. — Любая мелочь может быть важна.
В этот момент кто‑то с задней парты, тихо, но четко произнес:
— А что случилось с Ксенией?
Тихонов медленно перевел взгляд на того, кто задал вопрос. Его лицо стало еще суровее.
— Ксения Попова — первая, кто пропал в этом году. Второго января. И теперь Семён… — Он сжал кулаки, а затем с силой разжал пальцы. — Я не хочу, чтобы кто‑то ещё исчез. Поэтому, если вы что‑то знаете, даже если вам кажется, что это ерунда… говорите. Пожалуйста.
Он отвлекся на секунду, поправляя папку на столе, и она приоткрылась еще шире.
Это был шанс. Пока все взгляды были прикованы к Тихонову, я, словно нечаянно, уронила ручку. Она покатилась прямо к учительскому столу. Извинившись шепотом, я наклонилась, чтобы поднять ее. С парты было прекрасно видно содержимое приоткрытой папки.
Быстрый взгляд. Мелькнуло имя «Ксения Попова» на бланке официального запроса. Далее: «Пропала 02.01. Последний раз видели у старых колодцев за городом». И пометка на полях: «Вова — свидетель? Допросить повторно. Ненадежен?»
Я подняла ручку, сердце колотилось как бешеное. Тихонов смотрел в другую сторону, разговаривая с Лилей Павловной.
Я снова «случайно» уронила карандаш. На этот раз я задержалась на долю секунды дольше.
Внимательный взгляд.
На самом верху лежала свежая справка:«Семён Бабурин. Последний раз видели у лесополосы по дороге на дачи. Со слов одноклассников, собирал материал для гербария (?)». Рядом — распечатанная на принтере фотография. На ней был крупным планом снят перстень — простой, серебряный, с каким-то витиеватым узором, похожим на сплетенные ветки. Или на корни. В углу фото стоял штамп: «Улика №3. Найден у развилки на Старой Мельнице». И последнее, что я успела разглядеть — схематичная карта района, где красной ручкой был обведен участок и написано: «След обрывается у старых колодцев. Поисковая группа №2.»
Старые колодцы... Там же пропала и Ксения.
Я выпрямилась, едва не ударившись головой о край стола. В руках я нечаянно сжимала не только ручку и карандаш, но и... ту самую фотографию перстня. Она прилипла к влажным от волнения пальцам, когда я отодвигала другие листы.
В этот момент Тихонов обернулся и его взгляд упал на меня, а точнее — на бумажку в моей руке.
— Ты что‑то нашла? — спросил он, и в его голосе не было гнева, только усталое любопытство. — Покажи.
Весь класс смотрел на меня. У меня было два пути: отдать улику или попытаться скрыть.
Я разжала пальцы. На ладони лежала распечатка с изображением перстня.
— Она... прилипла, когда я ручку поднимала, — пролепетала я, протягивая фотографию Тихонову.
Он взял ее, внимательно рассмотрел и тяжело вздохнул.
— Его перстень. Бабушка опознала. Надеюсь, это поможет... — Он аккуратно положил снимок обратно в папку и закрыл ее. Потом достал из кармана блокнотик, вырвал листок и написал номер телефона. — Если вспомните что‑то важное — сразу звоните. Вот. И... — он снова посмотрел на весь класс, — постарайтесь пока не ходить в лес. И к старым колодцам — тем более. Совсем.
Он кивнул Лилии Павловне и вышел из класса, оставив после себя гробовую тишину.
Я медленно опустилась на стул. Ладони были ледяными. В голове гудело: «Перстень Семёна. Они нашли его у развилки на Старой Мельнице. Значит, милиция ищет… но они не знают главного. А что, если те „старые колодцы“ — это не просто место? Что, если это какая-то точка? И девочка в маске лисы, и пропавшие дети, и этот перстень…»
Рома осторожно повернулся ко мне тронув мою руку. Его пальцы были теплыми, но дрожали.
— Ты чего полезла? — прошептал он. — Я же сказал — это не наше дело!
Я фыркнула на него.
— Просто интересно.
— Решила в полицейского поиграть?
Он не успел продолжить язвить, лилия Павловна призвала класс к тишине и продолжила обьяснять начатую тему. Уроки шли своим чередом, но для меня время растянулось в липкую, тягучую паутину. Я чувствовала, как каждый взгляд Антона Петрова скользит по мне и тут же отскакивает, как раскаленный уголек. Он метался по коридорам на переменах, как затравленный зверек, растворяясь в толпе, лишь завидев меня. Его страх был физическим, осязаемым — и это только подстегивало.
Терпение лопнуло после четвертого урока. Я подкараулила его в самом глухом закоулке школы — под бетонной лестницей, ведущей в подвал. Здесь всегда стоял запах сырости, старой краски и чего-то кислого. Свет проникал скудно, выхватывая из мрака облупленную штукатурку и паутину в углах.
Когда его тень мелькнула в проходе, я действовала без раздумий. Рывок — и моя рука впилась в складки его рубашки. Я пришпилила его к холодной, шершавой стене с такой силой, что его очки слетели с носа и повисли на одном ухе, звеня тонкой оправой.
— Наигрался в прятки, мышонок? — Мой голос прозвучал в полутьме низко и хрипло, незнакомо даже для меня. — Долго еще собираешься от меня бегать?
Он замер, глаза за толстыми линзами расширились от чистого, животного ужаса. Его дыхание стало частым и поверхностным.
— Я... я ничего не знаю, Соня. Отстань...
— Врешь, — я придвинулась ближе, чувствуя, как его тело мелко дрожит. — Ты знаешь. И я знаю, что ты знаешь. Мне уже... рассказали.
Я солгала, глядя ему прямо в зрачки, не моргая. Искусство блефа — первое, чему учит жизнь, когда ты всегда немного не в своей тарелке.
Он сглотнул, и кадык нервно задергался у него на худой шее.
— Рассказали? Кто?.. — в его голосе прозвучала слабая, жалкая надежда, что, может, ему не придется быть первым.
— Это не важно. Важно, что у меня не вся картина. А у тебя — есть. И ты ее сейчас сложишь для меня. От первого до последнего пазла. Понял?
Страх блеснул у него на глазах, но он яростно моргнул, сгоняя их.
— Я не убивал его! — вырвалось у него шепотом, полным отчаяния.
— Верю, — сказала я неожиданно мягко, и это его ошарашило. Он замер, ожидая подвоха. — Значит, они подкараулили тебя. В лесу? Когда ты шел домой?
Он кивнул,не в силах вымолвить слово.
— Там был Семён.
— И Бяша с Ромой, — это уже было не вопросом, а утверждением. По его лицу было видно — попал. — Хотели «по-мужски» поговорить за то, что ты дал сдачи их приятелю? — уголок моего рта дёрнулся в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Я помню. Это, выглядело эпично. И жалко одновременно. Но ты молодец, что не струсил и дали сдачи, уважаю.
Слова сработали. В его глазах мелькнула тень гордости, быстро затоптанная новым валом страха.
—Да... — прошептал он.
— А дальше что было? — спросила я, возвращаясь к жесткому тону. — Не затягивай.
Он потупился, его взгляд упал на мои ноги.
— Ты же сказала... что тебе всё рассказали...
— Я сказала — дальше! — моя рука дёрнула его за рубашку, и он вздрогнул всем телом. — Не выкручивайся! Начал — заканчивай. Что было после того, как вы «поругались»?
Он понял, что его загнали в угол. Обманули. Вынудили говорить. Его плечи обмякли, и я почувствовала, как из него уходит последняя сопротивляющаяся сила.
— Мы... разошлись. — Он говорил монотонно, глядя в стену за моей спиной. — Точнее, мы немного повздорили. Я опять его ударил, и тогда уже Рома с Бяшей стали в него кидать снежки.
— И всё? — не поверила я. — Как немного им нужно что бы к другому человеку перемернуться.
— Они проводили меня до дома.
— Так вот оно что... Вы значит стали кентами, и Бяша сомневался в том, можно ли тебе доверять, как и Рома... Ну теперь все сошлось. Разве было так сложно все рассказать сначала?
Я отпустила его. Он отшатнулся, поправил очки, и в его глазах читалась странная смесь облегчения и недоверия. Школьная рубашка была помята в районе ворота, где мои пальцы оставили влажные пятна.
— Бегал как мышка от кошки, и что? — сказала я отстраненно разглядывая свои, теперь пустые, ладони. — Укусила? Убила, может? Нет. Я просто выслушала.
— Значит все?
— Да.
Я протянула ему мизинец.
— Друзья?
— Друзья, — прошептал он, не глядя мне в глаза.
— Значит, договорились, — я легко разомкнула пальцы. — А друзьям положено помогать. И не врать.
Он махнул головой соглашаясь. Неожиданно за нами послышался писклявый голос, такой знакомый, раздражающий, я сразу поняла, это Катя.
— По углам обжимаетесь, голубки?
Даже спиной я чувствовала ее ухмылку, и представление о том, какие слухи может пустить.
Я резко обернулась. В проходе, прислонившись к косяку, стояла Катя Смирнова — главная сплетница школы. На её лице расцветала самодовольная, ядовитая ухмылка, а глаза прыгали с меня на Антона и обратно, собирая «факты» для будущей сенсации.
— Катя, какая неожиданность, — сказала я ровным голосом, отрезая путь между ней и Антоном, который замер, будто окаменев. — Ищешь место для приватных разговоров? Извини, мы тут уже заняли.
— Ой, я вижу, вижу! — она сделала пару шагов ближе, закинув руки за спину и склонив голову набок с фальшивым умилением. — Так романтично... в таком укромном уголке. Соня и Антон. Кто бы мог подумать! Ромочка-то твой знает?
Антон издал сдавленный звук, похожий на попытку что-то возразить, но Катя его уже не слушала. — Что, Рома надоел? Или решила с умным пообщаться, интеллектом подтянуться? — она язвительно улыбнулась. — Ну, поздравляю с новым... увлечением.
Жар ударил мне в лицо — не от стыда, а от бешенства. Слухи, которые она запустит, будут хуже любой правды. Они дойдут до Ромы, до родителей, обрастут дурацкими подробностями и заставят всех смотреть на меня с тем же мерзким любопытством, что светился сейчас в её глазах.
Я сделала шаг вперёд, заставляя её отступить.
— Кать, знаешь, в чём разница между тобой и радио? — спросила я, и мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной опасностью, что её ухмылка сползла с лица. — Радио можно выключить.
Она на мгновение опешила, но быстро собралась, выпрямившись.
— Ой, испугалась! Правду говорят, шипит, как кошка, когда грозят её секретик раскрыть.
— Мой единственный «секретик», — я произнесла каждое слово отчётливо, — это то, что у тебя в голове вместо мозгов — одно сплошное блеклое мыло из сериалов и глупых сплетен. И если это «мыло» начнёт пускать пузыри в сторону меня или Антона, — я снова шагнула вперёд, и она невольно отпрянула к стене, — я сделаю так, что твоя собственная, такая богатая, личная жизнь станет достоянием всей школы. Начиная с твоей переписки с тем десятиклассником из спортивной секции, которую ты так старательно скрываешь. Думаешь, я не знаю? — Это была чистой воды блеф, основанный на обрывке когда-то подслушанного разговора, но он сработал.
Катя резко побледнела. Её глаза округлились от страха, который мгновенно сменил самодовольство.
— Ты... ты не посмеешь...
— Проверять не советую, — мягко закончила я. — А теперь иди, Катюш. И займись чем-нибудь полезным. Может, учебой.
Она постояла ещё секунду, обдумывая, потом, бросив на меня полный ненависти взгляд, фыркнула и быстро зашлёпала прочь, поднимаясь по лестнице.
Я обернулась к Антону. Он всё ещё выглядел бледным и растерянным.
— Всё, — сказала я. — Она не скажет ни слова. А если и скажет — мы уже придумаем, как ответить. Главное — не разбегаться по углам, когда она рядом. Держись увереннее.
Он кивнул, натянуто, и потянулся за портфелем.
— Спасибо... что заступилась.
— Мы же друзья, — напомнила я ему, и впервые за этот странный день улыбнулась по-настоящему. — Иди на урок. И не смотри под ноги.
Я осталась под лестницей ещё на пару минут, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Жар в щеках постепенно спадал, но внутри всё кипело. Теперь, помимо всего прочего, появилась ещё и Катя со своим длинным языком. Но это была уже привычная, школьная война.